Он развернул карту и стал детально объяснять задачу.

В старой бурачной, приспособленной под блиндаж, стояла непобедимая сырость, не исчезавшая даже в летние жаркие дни. По узкому деревянному дну — гидравлическому транспортеру — слабо струилась вода, наклонные стены в швах между досками проросли хилой зеленью, темными наплывами, истекающая прелым и кисло-сладким запахом, лежала прошлогодняя свекла. Мутный круг от электрического фонарика дрожал на карте: он захватывал твердый подбородок и острые скулы Хмурого, верхняя часть лица была в полумраке, и лишь глаза светились строго и холодно.

Крестики и точки на карте обозначали полосу обороны. Она проходила через заводской двор, цехи, захватывала жилые дома; прочертив бурачное поле, сбегала к берегу затона. Все было рассчитано на упорную оборону. Очень детально — на случай перехода борьбы внутрь завода — была проведена даже компоновка цехов. Особое внимание Хмурый сосредоточивал на дезориентации противника; этой задаче служила система ложных окопов, батарей, пулеметных точек.

Казалось полным особого, почти символического смысла, что вот им, студентам-пищевикам, в первом настоящем бою придется защищать сахарный завод. Гордость и сознание очень большой ответственности переполнили Аркадия. Это чувство не исчезло и после, оно укрепилось даже, стало отчетливым и главным, вытеснив все ненужное, постороннее из сердца, когда с трезвой, неумолимой ясностью Аркадий понял, что им бесполезны будут три зеленые ракеты по ту сторону переправы.

— Разрешите приступить к выполнению задачи, товарищ комбат?

У этого комбата было удивительное постоянство: война, казалось, не изменила в нем ничего, она явилась проверкой всей его жизни, всех неустанных его забот о подготовке студентов, и Аркадий считал оправданным его спокойствие.

— Отбой — три зеленые ракеты, — сказал он суховато. — Я хотел бы, чтобы вам совершенно ясна была задача.

— Мне ясна задача, товарищ комбат. Стоять, пока хватит… нас.

— Да, да… — Хмурый закивал. Минута прошла в молчании. — Я очень верю в вас, товарищ Ремизов, — сказал он с простой и мягкой интонацией.

— Спасибо, товарищ комбат.

— Есть ли у вас уверенность в победе?

— Так точно, товарищ комбат.

— Что вы имеете в виду сейчас, в нашем положении, говоря о победе?

— Сохранение дивизии.

— Да. Это будет наша победа. — Он скупо улыбнулся: — Это большая честь!

Поправил фуражку, сжал плечо Аркадия сильными пальцами.

— Если что случится со мной — примите батальон. Идите.

По наклонной стене Аркадий выбрался на верх бурачной. Бегом добрался до своей роты и прыгнул в окоп к Федору.

— Ну? — встретил тот недоверчиво и выжидающе.

— Драться!

Федор посуровел и зачем-то поправил пилотку.

— Давно бы так.

Рота занимала бурачное поле и часть завода. Взвод Купреева и один взвод из соседней роты (она захватывала вторую половину завода и участок поля до леса) Хмурый выдвинул вперед — на случай танкового удара: они должны были отсечь пехоту и драться с ней, пока остальные взводы в глубине обороны будут добивать прорвавшиеся и уцелевшие от огня артиллерии танки.

Оба эти взвода соединялись друг с другом и со своими ротами ходами сообщения.

Ажурная сетка заводского фонаря впечатывалась в небо легким рисунком. Тускло поблескивала гладь затона в низине, справа чернильной синью выступал лес. Северные и южные склоны неба переменчиво, полукружьями освещались бледными зарницами, слух улавливал далекое рокотание взрывов.

Аркадий внимательно следил за работой. Бойцы укрепляли блиндажи, углубляли траншеи, на подводах подвозили бревна из леса, ломами передвигали противотанковые ежи к переднему краю (эти ежи изготовили и разбросали вокруг завода рабочие задолго до подхода дивизии); грузные, крупные кони тащили пушки к сахарному складу и к механической мастерской.

…Небо стало розовым, приближалось утро. Тонкий, морщинистый налет облаков висел неподвижно, искрясь в невидимом солнце.

От затона через бурачное поле и завод, впритык к лесу, чернели свежие окопы; бойцы копошились вокруг них, устилая верх соломой и ветками; маленький связист шел по бурачному полю, сматывая с катушки проволоку; из-за сахарного склада пушкари таскали снаряды к замаскированной невдалеке батарее. Два всадника промчались вдоль линии заводских жилых домов и скрылись в воротах, открытых в пустынную улицу местечка.

Итак, батальон остался один. Аркадий еще раз осмотрелся. Он вглядывался во все придирчиво и по-хозяйски, как если бы уже принял батальон. Это не показалось ему ни странным, ни жестоким: характер и воспитание развили в нем способность воспринимать жизненные факты ясно и трезво; он так же естественно и спокойно поставил Федора на свое место, если бы с ним, командиром роты, «что-нибудь случилось».

В конце концов в этом была суровая правда войны, а Аркадий жил и на войне. Если бы его спросили, чувствовал ли он страх в самом жарком бою на финском фронте, Аркадий сказал бы: «Я не знаю. Я был занят делом».