Бывают на войне случайные встречи. Такая встреча произошла у ребят с Сергеем Прохоровым. Всеми правдами и неправдами открутившись от поездки с институтом в Свердловск, Сергей после бесплодных попыток атаковать военкомат (браковали по зрению) примкнул к группе горожан, отправлявшихся на рытье окопов к линии фронта. Их там «пугнули немцы», и Сергей — он об этом рассказывал смеясь — без оглядки бежал двадцать километров. Пронюхав о близости части, в которой служили ребята, Сергей вновь возгорелся боевым азартом; с неимоверными трудностями («Ужас, — говорил он, — вот волокита, да!») он, наконец, натянул на себя солдатское обмундирование и, счастливый возложенными на него обязанностями связиста и окружением друзей, был полон радужных надежд и наивных мечтаний о подвиге.

— Вы что думаете, — говорил он, веселя взвод, — это я бежал почему? А ну, в первый раз — не страшно, думаете? А теперь я — обстрелянная птица.

Он и впрямь был «обстрелянной птицей» — в коротких перестрелках с подвижными отрядами противника лез под пули так лихо, что Аркадий пригрозил отправить его на кухню.

Впрочем, это не совсем точно, что встреча с ним была случайной. Сергей, например, доставил Федору письмо от Марины и говорил, что «специально» вез. Письмо это он отобрал у Жени Струнниковой, сказав ей деловито:

— Передам на фронте. Когда тут ждать, что почта доставит, не до почты.

— Прохоров, ко мне! — крикнул Ремизов.

Сергей приблизился и встал перед ним в струнку. Он робел перед Аркадием, все думал, что делает не так, как нужно.

— Все готово?

— Все готово, товарищ старший лейтенант.

— Проверил слышимость?

— Так точно, проверил. Слышимость, — хотел сказать — отличная (она действительно была отличной), но оробел и сказал: — удовлетворительная.

— Проверим. Сейчас ступай к комбату, будешь при нем. К батареям тянут связь. Поможешь. И… больше жизни, Сережа! — с ласкающей ноткой закончил он и хлопнул товарища по плечу.

Сергей со всех ног бросился к командному пункту.

Когда в основном была закончена полоса обороны и бойцы спали в блиндажах, Аркадий удивился тому, что они — после тяжелого дневного марша — сделали за ночь. Сказывалась закалка людей — за все дни отступления и раньше, когда дивизия формировалась, Хмурый не упускал ни одной возможности прибавить лишнюю крупицу к воинскому опыту солдат.

Оборона, продуманная до мелочей, казалась неуязвимой. Но Аркадий еще раз внимательно просмотрел все. Во втором взводе поднял бойцов и заставил углубить ячейки. Взводом Купреева остался доволен, но все же приказал больше натаскать соломы и разбросать вокруг свеклу.

— Бурачное поле и бурачное поле! Чтоб и намека не было на наше тут присутствие, — сказал он.

Хмурый в сопровождении комиссара обходил роты. Там, где люди не спали и вели оживленные разговоры, обсуждая приближающийся первый настоящий бой, приказал успокоиться и лечь. Комиссар также укладывал спать своих политработников, обязав поутру провести беседы во всех подразделениях.

Все улеглось и успокоилось вокруг. Появилось солнце: на заводском дворе оно увидело только ржавые кучи старой железной стружки и молчаливые корпуса, а на бурачном поле — солому и нарочито небрежно замаскированные ложные окопы.

Кричали лягушки в затоне. Мягким карандашным рисунком, смягченным розовой ретушью, выступал лес.

Неровно, увалами, лежала на западе земля, маленькая деревенька приткнулась справа к дороге, волной убегающей в небо; на высоком бугре торчал легкий черный остов сожженной ветряной мельницы.

А слева от дороги белели низкие совхозные постройки, отсюда начинались сады — расчерченные прямыми просеками, они доходили вплоть до затона.

Не спалось. Ощущая на своей щеке теплое тихое дыхание Аркадия, Федор говорил задумчиво:

— Он, наверное, в Свердловске сейчас, с институтом хлопочет… Знаешь, когда уезжал я, вас ведь, чертей, провожали, а меня лишь верный мой Анатолий… Вот душа парень, жалко, что ты с ним не успел хорошо познакомиться… Ну вот, Анатолий… хорошо! Но ведь человеку мало одного друга. Ему надо чего-то еще — большего… чтоб — как бы это напыщенно не сказать, — одним словом, чувствовать себя не оторванным от всех людей, а частью их всех, — вот! Ну, стою в вагоне, смотрю на Толика — и вдруг кричит кто-то, зовет. Александр Яковлевич! Машет рукой, смеется… Эх! Вдруг так стало на душе хорошо, радостно, готов был, кажется, разреветься… Долго они стояли — пока видно было…

Федор помолчал.

— Мне часто приходит на ум наша беседа о поэзии — помнишь, в редакции многотиражки? И вот думаю: если бы написать книгу о студенческой жизни — получилась бы книга, а? Ведь смотри, — он энергично зашевелился, — казалось бы, о чем писать? Ну что? Учимся, ходим на занятия, в столовую, учим лекции, бегаем на физкультплощадку — о чем писать, как? Человек, который все это не пережил, сказал бы: фу, какая скучнейшая проза! Нет, брат! Если бы предложили мне, — конечно, если бы я умел, — Федор Купреев, напиши книгу! Хорошо! Я, знаешь, как бы ее сделал? Я описал бы Александра Яковлевича…