Шрифт:
Но вот он наконец вырвался — стремительно полетел вверх, в ясное бесконечное небо, навстречу близким и самым далеким звездам… И все на земле проступило отчетливо, сильно: дома, деревья, заводские трубы в черте города, белый снег, синие вспышки трамваев, лохматые провисшие провода.
На стене, занимая половину ее, — торжественная рамка, внутри на белой плотной бумаге — крупные буквы:
Дальше шли ровные, любовно вписанные, заученные наизусть слова, большому, неумирающему смыслу которых Федор никогда не переставал удивляться.
«Что бы я хотел пожелать молодежи моей Родины, посвятившей себя науке?
Прежде всего — последовательности. Об этом важнейшем условии плодотворной научной работы я никогда не смогу говорить без волнения. Последовательность, последовательность и последовательность. С самого начала своей работы приучите себя к строгой последовательности в накоплении знаний.
Изучите азы науки прежде, чем пытаться взойти на ее вершины. Никогда не беритесь за последующее, не усвоив предыдущего. Никогда не пытайтесь прикрыть недостатки своих знаний хотя бы и самыми смелыми догадками и гипотезами. Как бы ни тешил ваш взор своими переливами этот мыльный пузырь — он неизбежно лопнет, и ничего, кроме конфуза, у вас не останется.
Приучите себя к сдержанности и терпению. Научитесь делать черную работу в науке. Изучайте, сопоставляйте, накопляйте факты…
…Второе — это скромность. Никогда не думайте, что вы уже все знаете. И как бы высоко ни оценивали вас, всегда имейте мужество сказать себе: я невежда.
Не давайте гордыне овладеть вами. Из-за нее вы будете упорствовать там, где нужно согласиться, из-за нее вы откажетесь от полезного совета и дружеской помощи, из-за нее вы утратите меру объективности.
…Третье — это страсть. Помните, что наука требует от человека всей его жизни. И если у вас было бы две жизни, то и их бы не хватило вам. Большого напряжения и великой страсти требует наука от человека. Будьте страстными в вашей работе и в ваших исканиях.
Наша Родина открывает большие просторы перед учеными, и нужно отдать должное — науку щедро вводят в жизнь в нашей стране. До последней степени щедро.
Что же говорить о положении молодого ученого у нас? Здесь ведь ясно и так. Ему многое дается, но с него много спросится. И для молодежи, как и для нас, вопрос чести — оправдать те большие упования, которые возлагает на науку наша Родина».
Федор стоял в задумчивости. Ему смешными казались теперь его азартные потуги «взойти на вершины» науки сразу, одним махом. Нет, уважаемый, приучи себя к сдержанности и терпению! И не гордись, что все знаешь, ничего ты еще не знаешь.
И все-таки удивительно хорошо было на душе. Это, наверное, потому, что все ясно впереди: что нужно делать и что — лишнее, от которого следует отказаться.
…Спустившись вниз, Федор увидел Анатолия в буфете.
— Ага! Вот ты где! Ну-ка, пойдем, изменник.
— А ты где пропадал? Я тебя искал, искал… Давай вылезем отсюда, Федор. Ну жара!
— А Марина где?
— Отбили ее у меня. Виктор отбил. Оказывается, он ревнивый страж семейных устоев. Ха-ха! Подошел, расшаркался: «Неужели вам девушек мало?»
— Шутит он.
— Надо полагать. Э, да мне пора! Отец, наверно, заждался. Ты меня проводишь немножко? Проводишь, конечно. Постой, пойду с Мариной прощусь.
Нырнул в толпу. Вернувшись, нашел Федора у выходных дверей.
— Марина меня удивила, честное слово. Никогда не ожидал. Думал: пустенькая хорошенькая девочка — и все. Очень рад за тебя, Федор…
И он обнял друга.
Глава десятая
В зимние каникулы Федор и Марина жили у матери, в городе. Анатолий приходил ежедневно, принося с собой свежие запахи ветра и бодрящего мороза с улицы.
Повозившись с Павликом, уходил в комнату Федора. Марина слышала его уговаривающий голос:
— Отдохни. Каникулы, а ты коптишь. Пойдем в театр.
— Не могу, Толик. Надо станок закончить.
— Чахотку схватишь.
— Может, поборемся?
— Отойди, отойди. А то японским приемом…
Анатолий был невесел. Марина знала, отчего.
— Я Марину заберу в театр. Ты не против?
— Пожалуйста. Странный вопрос…
Странный вопрос! Марина сжимала руки… Как он доверчив! Как он уверен в ней!
В прогулках по улицам города она и Анатолий были совсем-совсем одни, и эти встречи напоминали ей другие, далекие встречи с Федором.
Подобные сравнения были странны, они наполняли душу чувством грусти и сожаления.
То в сказанной Анатолием шутке, то в мальчишеской его выходке (разбежится и скользнет подошвами по зеркалу замерзшей лужи), то просто в каком-нибудь на миг запечатленном движении улицы нет-нет да и вспомнится далекое, милое, когда не Анатолий, а Федор шел вот тут, с ней рядом.
Лишь эти подробности прогулок с Анатолием почему-то запомнились накрепко, остальное все оседало смешной неразберихой слов, жестов, поступков.
Но и в тех отчетливых подробностях был ведь прежний Федор. Его не вернешь. Да и хотела ли она, чтобы тот Федор вернулся?
«Я не могу быть ему хорошей женой, — думала Марина. — Разве Федору такая нужна, как я? Чем я могу помочь ему? Только мешаюсь, а не помогаю. Мы оба виноваты, по-моему, — не узнали хорошо друг друга и связали свои жизни. Но я не могу больше обманывать и себя и его. Знать, что ты приносишь огорчения человеку, портишь его жизнь и, главное, ничего не можешь изменить, чтобы поправить дело, — нет, я так не могу и не хочу».
Эти мысли, однажды придя, уже не покидали Марину. Она была теперь спокойнее, точно нашла ясный, определенный ответ своим тревогам. Правда, она старалась не думать о том, что последует за ее открытием («не пара Федору»). Естественное чувство жалости к мужу и страх перед минутой, когда надо будет все решить, не мучили Марину. Но она ждала перемен, счастливых встреч… Это было смутное и стыдливое ощущение. Марина старалась уверить себя, что если она и ждет чего-нибудь, то только не человека, которого могла бы полюбить больше Федора… Она долго была в одиночестве; все, что видела и встречала сейчас, представлялось ей в особенном, ярком освещении…