Шрифт:
В этой незаметной кропотливой ежедневной работе он ни разу не чувствовал, что «поломал» себя, и это сперва смущало его, а затем он стал досадовать на людей за эти их представления об истинных достоинствах руководителя.
Милые люди, они забыли главное: достоинства руководителя определялись — в этом Ванин был совершенно уверен — не столько его личными, природными качествами, сколько и прежде всего его партийностью.
Коммунизмом овладевают массы, и не сверхчеловеков они ищут в руководителях, а самих себя в своем завтра. По характеру работы и по требованию своей партийной совести он был обязан именно так — очень резко — разговаривать с Недосекиным, и это не рождало досады; так же, как разрешение сотен мелочей, когда надо было быть последовательным, иногда безжалостным к человеческим слабостям и ошибкам, не вызывало в нем внутреннего протеста, а отвечало естественным и простым его побуждениям.
Большая техническая аудитория была полна. Оказалось, что «узкопрофессиональный» вопрос — новейшие открытия физики — интересовал многих в институте.
Здесь были работники всех кафедр, студенты обоих факультетов и всех пяти курсов.
Выступление Недосекина было шестым по счету. Он вышел к кафедре спокойный, уверенный в себе, несколько пренебрежительный. Тема его доклада была: «Методы исследования современной физики». Недосекина интересовало прежде всего обращение физики к математике как к средству исследования микромира. Он использовал новейшие статьи заграничных журналов, в частности подобрал целый комплект весьма распространенного и уважаемого им немецкого «Z. f"ur Physik».
Занимаясь методами исследования физики, Сергей Львович проводил незримую линию к своему потерпевшему крушение методу в химии, который он пристрастно и сурово проверял, ища оправдания себе.
Большинство из сидевших в зале было знакомо с докладом по рукописи. Всем, с кем беседовал Ванин до конференции, в том числе и Ремизову, секретарь парткома особенно рекомендовал еще раз, вдумчиво и неторопливо, прочесть книгу Ленина «Материализм и эмпириокритицизм», которая, сказал он, должна быть не только настольной книгой каждого коммуниста, но и руководящей во всей его деятельности.
Аркадий не ставил себе задачей проникнуть глубоко, осмыслить все детали и частности теоретической ткани доклада. Знания, полученные им в институте, разумеется, не были законченными и всеобъемлющими. Но они давали основы, позволяющие ему ориентироваться в смежных науках. Не имея необходимой широкой специальной эрудиции физика, Аркадий все же достаточно знал предмет физики в том смысле, что в самых сложных ее вопросах умел схватить основную мысль.
При первом чтении доклад показался Аркадию вполне благополучной работой ординарного автора. Аркадий прочел второй раз, третий — и насторожился.
«Почему он ни одной мысли не доводит до вывода? Все эти теоретические построения теряют смысл, если они не приводят к решению. Где же они, эти решения?»
Желая проверить себя, Аркадий пошел к профессору Ильинскому. Тот окончательно уверил Аркадия, что его вывод о работе Недосекина правилен.
Недосекин рассказывал о том, какими путями шли физики к открытию строения звезд, структуры атома, пониманию природы света и так далее. Изобрели тончайшие приборы, позволившие преодолеть ограниченность наших органов чувств. Но существуют ведь известные законы физики, согласно которым и приборы влияют на изучаемый процесс. Теоретический анализ этого явления привел физиков к так называемому соотношению неопределенности, которое утверждает: невозможно одновременно сколь угодно точно измерить положение и скорость элементарных частиц.
«Да, для объяснения законов движения бестраекторных квантовых частиц классическая механика Лагранжа недостаточна, — думал Аркадий. — Почему же он об этом не говорит? Наоборот, старательно доказывает «абсолютную» достоверность механики Лагранжа. А сам не сумел применить ее полностью. Докладчик забыл или не знает, что еще Энгельс высмеял материалиста-метафизика Дюринга, который
«направо, налево, по сложнейшим вопросам науки вообще и исторической науки в частности, бросал словами: последняя, окончательная, вечная истина».
Как диалектический материализм рассматривает абсолютную истину? Ленин говорит:
«…человеческое мышление по природе своей способно давать и дает нам абсолютную истину, которая складывается из суммы относительных истин».
Ну, а докладчик? Он «доказал» «абсолютную» достоверность механики Лагранжа и, не сделав вывода, почему же она все-таки оказалась недостаточной, отмолчался, перешел к математическому методу физики. Но истина от слушателя дальше, чем была, хотя докладчик как будто и поднялся на высшую ступень познания. Он опять «доказал» совершенную, окончательную верность одной математической гипотезы и отбросил ее, затем эту операцию произвел со второй гипотезой, с третьей…
Немой, растерянный жест его указывал на безнадежно уходящую от слушателей истину.
Товарищ Недосекин, неужели это повторение старого идеалистического утверждения: «Материя исчезла, остались одни уравнения», которое опровергнуто Лениным свыше тридцати лет назад?
…Закончив писать на доске последнее математическое выражение, Недосекин вдруг ощутил тихое, недоброе молчание зала. Положив мел, Сергей Львович начал вытирать пальцы носовым платком. Это он делал неторопливо, старательно, стоя к залу спиной. Повернулся и, собрав рукописи и журналы, молча прошел на свое место в первом ряду. Легкий ветерок перешептывания пробежал по залу и стих. Небольшой худой человек, тихо сидевший в углу, поднял голову, настороженно прислушался к этому говорку и опять склонился над столом, что-то набрасывая в записную книжку. Он мог не беспокоиться, секретарь парткома, он видел, что участь докладчика, растерявшегося перед наукой, утратившего веру в нее, была предрешена. Сидящие в Большой технической аудитории смотрели на Недосекина или с пристальным, настороженным вниманием, или с удивлением, как смотрят на музейную редкость.