Через два месяца Соловьевы перебрались в город. Долгие-долгие два месяца! О своем приезде Марина сообщила открыткой, приписав в конце, что будет ждать Федора в выходной день в парке сельскохозяйственного института.

…И вот Федор, веселый, надев простую косоворотку, далеко не первой свежести костюм, совсем не парадные башмаки (да и что он мог другое надеть, когда ничего другого не было? Э, да ничего! Не по одежде теперь людей встречают!), торопливо зашагал по улицам города.

Марину нашел в условленном месте, на лавочке против пустынной танцплощадки (танцы еще не начинались). Девушка сидела, глядя в раскрытую книгу, лежавшую на коленях. Какие-то веселые молодые люди крутились подозрительно близко и соревновались в остроумии. Марина хмурилась. Федор подошел тихо, незамеченный, и остановился сбоку. Хотел шуткой привлечь ее внимание и уже приготовил фразу, но Марина вдруг повернулась, подняла глаза и быстро встала.

— Наконец-то, — и, взяв его за локоть, решительно увлекла в сторону.

Они вошли в тихую аллею. Федор, торопясь высказать все, говорил о том, какие длинные были эти два месяца и как хорошо, что Марина, наконец, приехала. Теперь они будут встречаться каждый день! Конечно, и Марина была довольна, что приехала.

В белом праздничном платье Марина шла рядом, и Федор видел ее строгий профиль, когда она поворачивалась, мог разглядеть нежный, немного крупный рот, темные, длинные, чуть изогнутые кверху ресницы, внимательные под красивым изломом бровей глаза… Федор ловил себя на том, что сегодня, после долгой разлуки, он особенно внимательно, как бы снова присматривается к Марине. Он заметил сегодня и платье, и то, что на ногах ее были голубые босоножки, а волосы стягивала широкая, молочного цвета лента.

Что-то неловко и смущенно шевельнулось в душе Федора. Может быть, впервые он вспомнил сейчас о своих грубых башмаках и мешковатом костюме. Свежее лицо, не окрепшая еще, но стройная фигура, плавные, будто замедленные движения — от всего облика Марины исходило ощущение скромной и простой, сдержанной красоты, не познавшей себя еще, но заметной внимательным людям. И Федор подумал: «Разве удивительно и случайно, что молодые люди ухаживают за Мариной?» Сознание, что Марина красива, вызвало какую-то растерянность.

На танцплощадке заиграл оркестр. И, словно в подтверждение мыслей Федора, откуда-то появился худенький, ординарной наружности юноша и пригласил Марину танцевать.

Купили билеты и втроем вошли в ажурную ограду танцплощадки.

С танца Марина вернулась недовольная.

— На ноги наступает, — и засмеялась.

Потом подошел стройный, широкоплечий, с нагловатым лицом парень лет восемнадцати. Марина сказала, что не танцует. Молодой человек смерил ее глазами, затем перевел их на Федора, — встретив его прямой, пристальный взгляд, удалился, состроив презрительную мину.

— Пойдем отсюда, — тихо попросила Марина.

Подошел Виктор, и они покинули танцплощадку.

В этот день Федор так и не смог освободиться от неловкости. Всю дорогу говорил один Виктор, что-то рассказывал. Федор лишь изредка вставлял односложные замечания.

Марина смотрела удивленно и, простившись, ушла грустная.

Федор долго не мог уснуть, раздумывая о встрече с Мариной.

В конце концов не в том беда, что Марина красива. Нелепый человек, чего испугался! Дурацкое предубеждение к красоте! Сейчас беспокоила душа Марины, близкая и чужая. О чем она думает? Что ее тревожит, всегда молчаливую?

Федор не мог добиться от Марины, почему она дружит с ним. Что в нем привлекало ее?

Она сказала в ответ задумчиво:

— Я больше ни с кем не дружила.

Хорошо. А если бы не Федор, а другой вдруг стал на его место?

Марина ответила, покачав головой:

— Нет, только ты.

— Но почему я?

Она долго молчала.

— Ты сильный, — произнесла она в раздумье. — Ясный какой-то.

Эх, девушка, это очень мало! По глазам Федор видел, что она сказала не все. Конечно, он сильный. Насчет ясности — что можно сказать? Людям виднее. Но его мечты, его стремления, путь его жизни — близки ли они Марине?

— Не знаю, — сказала она и, помолчав, добавила с некоторой досадой: — Оставим это, Федя. Меня никто не заставляет дружить с тобой. Я сама… А уж коли хочешь: мне очень, — она произнесла это протяжно, улыбаясь, — очень хорошо с тобой.

— Ты, когда меня нет, ждешь? — спросил он еще раз.

— Да, Федя. Очень.

Да, она ждала. Случалось, что Федор опаздывал, но ни разу Марина не ушла, не дождавшись. Его задерживало учение, она должна была понимать это. И она понимала.

— Хорошо, хорошо… Пришел ведь, — говорила она, не дослушав оправданий.

Встречаясь с Мариной ежедневно, Федор часто открывал в ее характере и привычках что-нибудь новое. Поразмыслив, он находил, что это новое не было неожиданным. И это казалось удивительным.

Она относилась к Федору сдержанно, но в этой сдержанности ничего не было от холодного притворства «недотроги». Во всем, что Марина делала и говорила, угадывалась ее честность и прямота. Пожалуй, она была застенчивой. Но из-за гордости не хотела показать это. Главное же, что испытывал Федор после встреч с Мариной, было ощущение правдивости и чистоты…