Вот последний поворот дороги — и внезапно перед глазами открывается широкая зеленая поляна, окаймленная с трех сторон сосновым бором и березовыми рощами, а с четвертой замыкающаяся семьей полуторастолетних лип. На одной из них гнездятся аисты — потомки тех, которые вили здесь гнезда при Пушкине.

( Бозырев В.По Пушкинскому заповеднику. Путеводитель. М., 1970. С. 3)

Виктор Никифоров:

Мы познакомились дождливым вечером, когда я ждал на турбазе группу туристов, которая почему-то никак не приезжала. Я услышал в соседней комнате, которую занимало Пушкиногорское экскурсионное бюро, оживленные разговоры и громкий смех. Мне стало интересно, что там происходит, и я вошел. Вижу: сидят наши экскурсоводы, а среди них — высокий чернявый человек, похожий, как мне тогда показалось, на грузина. Он вынимал разные вещи из своего чемодана и рассказывал, что с ними у него связано. Вот носок у него непарный, приобрел его там-то, вот рубашка без нескольких пуговиц. Он показывал, что нажил, работая в журнале «Костер». Все смеялись его шуткам. На следующий день я узнал, что этот человек — новый экскурсовод из Ленинграда Сергей Довлатов. И только через много лет я понял, что маленькое представление, которое он разыграл для нас в Пушкинских Горах, было своеобразной репетицией к написанию его знаменитой повести под названием «Чемодан».

Людмила Кравец:

Сережу привез в Заповедник Арьев, он устраивал его с трудом. Довлатов работал не в самом Заповеднике, а в Пушкиногорском экскурсионном бюро, во главе которого стоял Александр Николаевич Иванов. Он был рад приютить ленинградских интеллигентов. Они были умницы. Особенной популярностью в Пушкинских Горах пользовался Арьев, которого называли «князь Андрей» за изысканность его речи. Володя Герасимов был тоже очень популярен. Не будучи в состоянии выговорить ни одной буквы алфавита (у него не очень хорошая дикция), он произносил монологи, которые можно было слушать часами. На Сережу мы, восторженные провинциальные барышни, обращали меньше внимания, да и сам он всегда держался чуть в стороне.

Владимир Герасимов:

Однажды Довлатов, со своей манерой серьезным тоном говорить о несерьезных вещах, сказал мне и Андрею Арьеву, что дамы из Заповедника, наверное, в нас сильно разочаровались. Они ожидали, что мы будем по вечерам приходить к ним в гости, пить чай, разговаривать о Пушкине и о прекрасном, а мы вместо этого, выходя на ночь глядя из ресторана «Лукоморье», орем на весь поселок что-то вроде: «С голубого ручейка начинается река».

Среди туристов Довлатов пользовался большой популярностью — и популярность эта была, на мой взгляд, вполне заслуженной. Сережа никогда не халтурил — это было очень ценно. Работа экскурсовода не была его призванием ни в коей мере, но талантливый и добросовестный человек халтуры не допускает в любом деле. Он всегда хорошо знал текст. К тому же Довлатов, как известно, был красавец и обладал прирожденным даром рассказчика. Его слушали открыв рот, и он был всеобщим любимцем.

Виктор Никифоров:

Он производил очень сильное впечатление: красивый человек богатырского телосложения, с большой черной бородой, глаза с огоньком. Его остроумие и обаяние, безусловно, привлекали окружающих. Наверное, поэтому он был так популярен в Заповеднике. К тому же в советское время все экскурсии должны были соответствовать методичке, а он никогда методичек не признавал и говорил то, что думал. Слушали его внимательно, с большим удовольствием. Я видел: туристы от него ни на шаг не отходили. В Заповеднике к нему тоже в целом относились доброжелательно. Его обаяние, его знания, его парадоксальный ум — все это нам импонировало.

Людмила Тихонова:

Его экскурсии были самые обычные, они часто не отвечали тем требованиям, которые выдвигались в Заповеднике. Дело не в том, что он не хотел соответствовать насаждаемой идеологии. Как раз с этой точки зрения в Заповеднике все было очень либерально, нам не нужно было без конца говорить о том, что Пушкин был революционер и прочее. Просто экскурсии должны были опираться на источники, прежде всего на тексты самого Пушкина. А Довлатов иногда стихи забывал, он очень стеснялся этого, смущался и переживал.

Виктор Никифоров:

Я вел группу из Михайловского в Тригорское, а он шел из Тригорского в Михайловское. Помню его могучую фигуру, он был гораздо выше туристов и со своей черной бородой напоминал какого-то вождя. Вдруг смотрю — он бежит мне навстречу: «Витя, Витя! Мне туристы задали вопрос. Как бы ты на него ответил?» Я сейчас не помню самого вопроса, но помню, что Сережа был очень обеспокоен, взволнован. Я ответил на вопрос, и он весь просиял, обрадовался тому, что сказал туристам то же самое.