Шрифт:
…Бесславный конец хрущевской оттепели, газеты, журналы, альманахи наполнены тусклой, мертвящей халтурой, перспективы молодого литератора ничтожны, будущее рисуется в мрачном, трагическом свете.
Тогда мы впервые услышали имя Карла Проффера. Знакомые рассказывали о молодом американском профессоре, начинающем издателе, выпускающем русские книги, говорили о его встречах с Ахматовой и о дружбе с Бродским.
Вскоре Проффер стал легендарной фигурой. Появилась новая инстанция — «Ардис», появился новый вариант литературного самоутверждения — издаваться ТАМ, на Западе, у Карла Проффера.
Через некоторое время в «Ардисе» на русском и английском языках была издана моя первая книга. Скажу без кокетства: издание этой книги тогда значило для меня гораздо больше, чем могла бы значить Нобелевская премия — сейчас. В моей жизни появился какой-то смысл, я перестал ощущать себя человеком без определенных занятий. Не будет преувеличением сказать, что Карл Проффер в те годы буквально спас мне жизнь, удержал от самых безрассудных, отчаянных и непоправимых шагов.
(Сергей Довлатов. Памяти Карла Проффера // Сухих И. Сергей Довлатов: время, место, судьба. СПб., 1996)Затем пошли неприятности. Меня отовсюду выгнали. Лишили самой мелкой халтуры. Я устроился сторожем на какую-то дурацкую баржу — и оттуда выгнали.
Я стал очень много пить. Жена и дочка уехали на Запад. Мы остались вдвоем. Точнее — втроем. Мама, я и собака Глаша.
(Сергей Довлатов, «Наши»)Елена Довлатова:
Тогда уже началось это великое переселение. Наши дела, действительно, шли не так хорошо, надо было коренным образом всё менять. Было два пути: или, уехав в какой-то медвежий угол, сгинуть, или попытаться в эмиграции прожить еще одну жизнь. Я наконец решила рискнуть. Устав ждать, я категорически заявила, что так жить больше не буду, и мы с Катей стали собираться в путь. Конечно, тогда ни в чем нельзя было быть уверенной. Приедет Сережа к нам или не приедет, я не знала. Прощались мы по-серьезному. Но у меня уже больше не было сил на такую жизнь. Мне ужасно хотелось что-то поменять. Я просто устала. Мне казалось, что, пока я еще в состоянии, я должна попробовать начать какую-то другую жизнь. Ведь у меня не было никаких особых претензий. Все, что было нужно, — это кардинальная перемена. И эмиграция предоставила мне возможность этот план осуществить.
И вот моя жена решила эмигрировать. А я решил остаться. Трудно сказать, почему я решил остаться. Видимо, еще не достиг какой-то роковой черты. Все еще хотел исчерпать какие-то неопределенные шансы. А может, бессознательно стремился к репрессиям. Такое случается. Грош цена российскому интеллигенту, не побывавшему в тюрьме…
Меня поразила ее решимость. Ведь Лена казалась зависимой и покорной. И вдруг — такое серьезное, окончательное решение.
У нее появились заграничные бумаги с красными печатями. К ней приходили суровые, бородатые отказники. Оставляли инструкции на папиросной бумаге. Недоверчиво поглядывали в мою сторону. А я до последней минуты не верил. Слишком уж все это было невероятно. Как путешествие на Марс. Клянусь, до последней минуты не верил. Знал и не верил.
(Сергей Довлатов, «Чемодан»)Ирина Балай:
В это время я часто встречала Сережу на улице, ведь наш театр находится прямо около его дома. Он выходил в сопровождении своей собаки Глаши. Это был маленький фокстерьерчик. И собачка эта выглядела еще более миниатюрной на фоне огромного Сережи. Они долго шли вдвоем по улице Рубинштейна, и оба казались очень одинокими и грустными.
До последнего дня я находился в каком-то оцепенении. Механически производил необходимые действия. Встречал и провожал гостей.
Наступил день отъезда. В аэропорту собралась толпа. Главным образом, мои друзья, любители выпить.
Мы попрощались. Лена выглядела совершенно невозмутимой. Кто-то из моих родственников подарил ей черно-бурую лису. Мне долго снилась потом оскаленная лисья физиономия…
Дочка была в неуклюжих скороходовских туфлях. Вид у нее был растерянный. В тот год она была совсем некрасивой.
Затем они сели в автобус.
Мы ждали, когда поднимется самолет. Но самолеты взлетали часто. И трудно было понять, который наш…
Тосковать я начал по дороге из аэропорта. Уже в такси начал пить из горлышка. Шофер говорил мне:
— Пригнитесь.
Я отвечал:
— Не льется…
(Сергей Довлатов, «Наши»)Наталья Антонова:
После отъезда жены Сережа написал мне письмо: «Мои дела внутренние умеренно хороши. Первого февраля улетели Катя с Леной. Накануне Лена сломала руку, поехала в гипсе. Катя ревела, только прощаясь с Глашей. В аэропорту я простудился, это кстати, потому что мама в ужасном состоянии, оставлять ее нельзя… От горя и одиночества у меня выросла седая борода».
В апреле меня избили. Шел по улице, навстречу двое милиционеров. Затащили в отделение и стали бить. Без единого слова. Затем суют готовый протокол: «Распишитесь». Читаю: «Задержан в нетрезвом виде. Выражался нецензурными словами. Оказал злостное сопротивление».
«Чушь какая-то… Не подпишу».
Снова начали бить. А сопротивляться нельзя. Вызовут по рации наряд, да еще с понятыми. Вконец изувечат. А дома мать. А у нее давление 260/140. И вообще, когда тебя долго бьют, настроение портится. Короче, от шока и бесхарактерности я эту дикость подписал.
— Это намек, — высказался опытный знакомый (две судимости). — Чего, мол, не едешь, поторапливайся. Иначе тебя посадят. Пришьют какую-нибудь уголовщину, и будь здоров!
— Пусть они сами уезжают.
— Кто?
— Кто мне жизнь исковеркал.
— Дождешься… уедут они… Там работать надо…
(Довлатов С. Мной овладело беспокойство // Штерн Л. Довлатов — добрый мой приятель. СПб., 2005. С. 226–227)Наталья Антонова:
Насколько я знаю, он не хотел уезжать. Это был вынужденный поступок. Мне он говорил так: «Это моя родина, что бы здесь ни происходило, это мой язык, моя культура, моя литература. Я хочу жить здесь». Но в стране началась масштабная подготовка к Олимпийским играм. Года за два начали очередную чистку: всех неблагонадежных решено было отправить или в тюрьму, или в сумасшедший дом, или за границу. Вот тогда за Сережей и начала всерьез охотиться милиция, и это в значительной степени определило его решение.
Милиция затем приходила еще раза четыре. И я всегда узнавал об этом заранее. Меня предупреждал алкоголик Смирнов.
Гена Смирнов был опустившимся журналистом. Он жил напротив моего дома. Целыми днями пил у окна шартрез. И с любопытством поглядывал на улицу.
А я жил в глубине двора на пятом этаже без лифта. От ворот до нашего подъезда было метров сто.
Если во двор заходил наряд милиции, Смирнов отодвигал бутылку. Он звонил мне по телефону и четко выговаривал единственную фразу:
— Бляди идут!
После чего я лишний раз осматривал засовы и уходил на кухню. Подальше от входных дверей.
Когда милиция удалялась, я выглядывал из-за портьеры. В далеком окне напротив маячил Смирнов. Он салютовал мне бутылкой…
(Сергей Довлатов, «Заповедник»)Андрей Арьев:
Конечно, за Сережей, как и за всеми нами, наблюдали давно. С ним время от времени проводили разные профилактические беседы: мол, парень, не туда идешь. В таком духе. Но подобных откровенных нападок со стороны властей раньше не было. Видимо, наверху уже приняли решение о том, что Довлатова нужно отправить на Запад, тем более что жена с дочкой к тому времени уже уехали. Эмигрантское издательство «Ардис» уже опубликовало «Невидимую книгу», и какие-то рассказы появились в журнале «Континент». Это было хуже всего, ведь редакция «Континента» (в отличие от аполитичного «Ардиса») состояла, по мнению наших органов, из врагов социализма и коммунизма. Напечататься в «Континенте» было диверсией. Наверное, поэтому Сережу решили выпроводить из страны. Сам бы он просто не уехал, он не хотел уезжать. Мы с Сережей много говорили на эту тему. Как-то он мне сказал: «Если бы я знал, что меня за это посадят на три года, а потом я выйду и буду писателем, я бы остался». На это я ответил: «Ты выйдешь, конечно, но совершенно неизвестно, кем ты станешь». Сережа со мной согласился.