Посидев несколько минут у холма, упокоившего любимого коня, Путник загрузил вьюки на спину Орлика, а сам пошел пешком, на ходу разжевывая каменный от старости сухарь.

Через несколько дней пути Путник, не заметив того, пересек границу России. О том, что впереди Россия – матушка, он узнал, увидев неожиданно расступившуюся тайгу, и прямо перед своим взором - озеро Байкал.

В Иркутск он вошел, спрятав в тайге оружие, казачье снаряжение и часть припасов, взяв только то, что можно было обменять на овес. Путник еще на фронте слышал, что на Родине произошла какая-то революция, и теперь половина народа – белая, а вторая половина – красная. Но в город войти было необходимо, как бы опасно это ни было, чтобы пополнить припасы и, заодно, узнать, кто же с кем воюет в России.

Ведя в поводу Орлика, он прошел на базар, где кипел и бурлил людской муравейник. В толпе, толчее людской было много военных в погонах, а вскоре на глаза попался и свой брат – казак в фуражке с желтым околышем и в синих шароварах с желтыми лампасами. Правда, без погон, от которых на гимнастерке остались только невыгоревшие от солнца прямоугольники.

Путник подошел к казаку и тот, лишь глянув на папаху, заулыбался радостно и, поскольку с утра уже успел принять на грудь кружку ядреной самогонки, настоянной на кедровых орешках, полез обниматься.

Через несколько минут они уже сидели в трактире, обменяв на пять миллионов рублей, называемых почему-то «керенками», отрез парчи в лавке у какого-то китайца. На их глазах китаец тут же продал этот отрез господину в бархатном камзоле с атласным воротом за десять миллионов. Путник хотел, было, возмутиться, но казак силой уволок его из лавки: «тута свои законы»!

Оказалось, что новый знакомец – Тимофей, как и Путник, тоже начал свою войну с русско-японской.

– А ты где служил, братушка? В каких битвах побывал? – Тимофей, пригубив рюмку «Смирновской», пытливо смотрел в глаза Путнику.

– В «волчьей» сотне служил я. Слыхал, может чего, про пластунов «волчьей» сотни?
– ответил Путник.

– А то! Кто ж про вас не слыхал-то?! – казак хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнули стаканы. – 2-я сотня 2-го Аргунского полка! Слыхал про дело ваше у деревни Чжан-Тынь! Слыхал, как мост железнодорожный через реку Хун-Хэ вы взорвали прям на глазах япошек. Дажить, единожды видал, как в атаку вы шли лавой на японскую батарею, завывая по-волчьи!

– Да, деревушку Чжан-Тынь вряд ли позабудешь до смерти…. – взгляд путника затуманился. – Мы же в отрыве от своих были… В глубоком тылу японцев. До наших боле двадцати верст было…. Страшно вспомнить, что было, как окружили нас японцы…. Но вырвались! Вырвались из кольца и к своим ушли! Вот командира нашего – сотника Хвощинского не уберегли мы тогда…

Путник осенил грудь крестным знамением и вдруг запел тихонько глухим голосом:

Тимофей подпевал, подхватывая последние слова и утирая непрошенную влагу в уголках глаз огромным, как гиря, кулаком….

– Самый ужас был, - рассказывал Путник, тронутый вниманием Тимофея, - когда ушли мы в пятисотверстовой рейд по японским тылам. Порубали полк японцев на марше у Сандепу, несколько сотен выбили в Хунхэ, Нанчжоу, Инкоу, в боях у деревни Суману, потом прошлись по тылам в районе Хайчэн и Дантуко, и вышли на Факумынь, и только там, в ночной атаке у деревни Донсязой взвыли по-волчьи, встали ногами на седла и ринулись на японскую кавалерийскую бригаду. И ведь пробились к своим… Страшно вспомнить как шли… Ни провиянта, ни воды, ни фуражу лошадям… И кажный день бой, бой, бой… А прозванья деревушек этих я, наверно, до смерти своей помнить буду, хоч и чуждые они нашему языку родному.

– Я не хочу боле воевать ни за белых, ни за красных, - казак Тимофей пил, не пьянея, лишь глаза его становились какими-то белесыми. – Правды нет ни у тех, ни у других. Но я присягал батюшке-царю! Теперь его нет, говорят, всю семью красные постреляли в доме инженера Ипатьева в Екатеринбурге. Так кому я должен служить?! – кулак казака с грохотом опустился на тяжелый дубовый стол. – А ни-ко-му. Хватит, навоевался! Ты – то, что думаешь делать? К какому берегу прибьешься?