День прошел спокойно, хотя Фросенька ожидала, что Сербину станет хуже. Она не скрыла от доктора то, что Леонид садился в койке, и Михаил Артемович, укоризненно покачав головой, долго осматривал и щупал спину Путника.

– Удивительное дело, батенька, но рубец выдержал… - сказал он. – Поражаюсь вашему организму и силе воли. Вы удивительный пациент, и в другое время я мог бы на вашем ранении написать диссертацию… Ваши ткани настолько быстро регенерировали, что это, действительно, подобно чуду. Обычно такие обширные ранения заживают более месяца, а у вас…

– Но это вовсе не говорит о том, что вот сейчас вы можете встать на ноги и пойти! – вдруг встрепенулся доктор. – Нет, нет и нет! Вам еще долго лежать, пока не зарубцуется внутренняя ткань. Вы понимаете? То, что мы видим – это наружный шов, и да! – он сросся! Но внутренние повреждения все еще представляют опасность! И в первую очередь – опасность внутреннего кровотечения! Поэтому постельный режим я не отменяю.

Доктор ушел принимать больных, а вскоре позвал и Фросеньку – нужно было зашивать рану, нанесенную топором незадачливого лесоруба.

Сербин затосковал… Время уходило, а Сердюк продолжал безнаказанно творить свой кровавый промысел… А он, Сербин, лежал беспомощный и слабый в койке и даже на ноги встать не мог… Это угнетало его больше всего и лишало душевного покоя. И лишь присутствие Фросеньки помогало ему бороться с тоской и угнетенным состоянием души.

Доктор до темна занимался с больными, и Фрося постоянно была при нем. Сербин дотянулся до лампы и, выкрутив фитиль, зажег ее, осветив палату мерцающим желтоватым светом. Отрегулировав пламя, он поставил лампу на тумбочку и… вдруг почувствовал на себе пронзительный взгляд… Ошибиться он не мог – годы, проведенные в пластунах, выработали в нем безошибочный рефлекс – всегда чувствовать присутствие чужого, опасного человека. Чувствовать его взгляд, даже через препятствие…

Он, не поворачивая головы, краем глаза осмотрел окна и сразу понял, откуда исходит опасность. Он знал, что за этим окном стоит невысокая, скособоченная крестьянская хата, а за нею расположен невысокий увал. Вот с увала и велось наблюдение за его окном…

Сербин прикрутил фитиль, погрузив палату в полумрак…

Тихо вошла Фросенька, и устало присела на табурет у его койки.

– Ой, Ленечка, как же я устала… - сказала она и потянулась к лампе.

И вдруг в окно кто-то тихонько постучал…

– Ой, кто там? – вскрикнула девушка испуганно.

– Молчи! – рявкнул Сербин и одной рукой (откуда силы взялись?) сдернул ее с табурета на пол. Резко рванув ее койку к себе, он накрыл ею девушку и смахнул с тумбочки на пол керосиновую лампу, которая лопнула с громким треском. Ему пришлось спуститься на пол и присесть за тумбочку. Выдвинув ящик тумбочки, в котором лежали патроны, он лихорадочно набивал барабаны, уже осознавая, что бандиты уничтожили охрану и окружили больницу.

В окно снова постучали…. Внезапно оконное стекло разлетелось вдребезги, выбитое ударом приклада.

– Эй, ваше благородие, господин хорунжий Сербин, - раздался гнусавый голос из-за стены. – Выходь на уличку, погутарим на свежем воздухе! Или тебе лучше гранатку кинуть, шобы и тебя, и шлюху твою в клочья порвало?