Глазьев тут же собрал командиров рот и команд и стали решать, что делать дальше. Держать полк в этих развалинах не было никакой возможности – ни корма для коней, ни провианта для бойцов на эти трое суток не запасали.

Решили оставить в крепости «Летучую» роту, повозку и тачанку, чтоб везти раненого Сербина с доктором в Термез по истечении трех суток, необходимых для того, чтобы миновал опасный для его жизни период.

Остальным подразделениям полка решено было двигаться в Термез рано поутру.

Солнце уже клонилось к горизонту, и Глазьев, расставив посты и выслав разведку в барханы, зашел в палатку.

Сербин лежал на «операционном» столе лицом вниз и спал, тяжело дыша. Его лоб был покрыт мелким бисером пота, а грудь и спина крест-накрест перетянуты белизной бинтов. Глазьев взял со стоящего рядом ящика с перевязочными материалами марлевую салфетку и промокнул пот со лба раненого.

Фельдшер Трофим, обессиленный операцией и нервным напряжением, спал тут же, сидя на неудобном походном стуле, уронив голову на грудь. У него не хватило сил даже выйти из палатки и снять мокрый от пота халат.

Глазьев пожал безжизненную кисть командира и, перекрестив спину Сербина, тихонько вышел из палатки…

Ночь была безветренная и светлая, подсвеченная миллиардами звезд южного неба и полным щербатым диском Луны. Глазьев прикурил папиросу и пошел вдоль коновязи, пряча огонек в кулак. Усталые кони изредка всхрапывали, завидев его, и комиссар подумал, что завтрашний переход будет не менее тяжелым…

Где-то далеко в ночи завыл шакал. Ему вторил еще один. И скоро вся пустыня вокруг крепостных развалин огласилась жутким шакальим воем.

Кони забеспокоились, прядая ушами, перебирая копытами…

– Напировались сегодня, зверье поганое, - пробурчал кто-то из бойцов, спавших тут же у коновязи. – Празднуют теперя. Песни поют.

– Спи, братишка, спи, – тихо сказал Глазьев. – Завтра не мене тяжкий день будет. Небо-то, ишь, как вызвездило! Жарко будет!

Он присел на орудийный лафет, ожидая разведчиков и похоронную команду.

Скоро вернулась похоронная команда. Старший передал Глазьеву толстую пачку документов погибших кавалеристов, перетянутую бечевкой.

– Всех нашли? – спросил комиссар.

– Всех, всех, не сумлевайтеся, товарищ комиссар! – ответил старший команды. – Ночь лунная, в песках далеко видать. Орлика нашего – командирского, тож захоронили честь по чести…

– Сколь наших-то? – угрюмо спросил Глазьев, хоть и знал почти точную цифру по донесениям командиров.

– А, пятьдесят два солдатика, товарищ комиссар, - вздохнул старший. – Пятьдесят две русских души ушли в пески эти проклятые…

– В небеса они ушли, не в пески! – перебил его Глазьев, вставая. – Землю нашли или в песок уложили?

– Нашли такыры, товарищ комиссар! – доложил старший. – Копнули глыбоко и в такырах захоронили. Первый дождь пройдет – камень будет! Сохранит тела наших ратников на поле брани усопших…