Возвратившись на станцию, Сербин отдал лошадей коменданту, который так обрадовался им, как будто уже мысленно распрощался со своим «экипажем» навсегда….

– Скажи-ка мне, товарищ военком, - сказал Леонид, прощаясь, - Есть ли у тебя на учете Сербин Федор Кондратьевич, 1896 года рождения?

– Был такой товарищ, - комендант замялся, пряча глаза. – Участник войны империалистической. Только помер он в 1925 году. Болел сильно, газами травленый.

– А семья, дети его? – у Леонида потемнело в глазах от горя.

– Уехали они куды-сь, - комендант все так же старательно отводил взгляд. – Сидор-то Баштовенко – тесть Сербина, он же ж в банде был сердюковской. Как расстреляли его, так и уехало все семейство. А куда, то мне неведомо, звиняйте…

Вконец расстроенный тем, что так и не нашел в своей бурной походной жизни времени проведать брата, ссутулившись, пошел Сербин на привокзальную площадь, где ждала его Фрося с детьми.

Взяв наемную тачанку, отправились они в Моспино, чтобы познать горечь еще одной утраты….

Дом Мастеровенковых еще издалека поразил их полным отсутствием забора вокруг и коновязью прямо у входа. Подъехав ближе, обнаружили они ярко-красную вывеску на стене дома, на которой белой краской было выведено странное слово «Сельсовет».

Предчувствуя недоброе, Фрося схватилась за сердце и прошептала:

– Так вот отчего на письма ответов не было….

Гремя каблуками сапог по доскам пола, Сербин вошел в дом.

В горнице, украшенной некогда иконами и фотографиями семьи, и обставленной хорошей уютной мебелью, было почти пусто. Голые стены угрюмо и неприветливо встречали вошедшего.

Посреди горницы стоял казенный канцелярский стол, за которым восседал, опустив голову на грудь, пожилой, одутловатый мужик, а в углу сиротливо горбился несгораемый ящик для документов. Да пяток стульев вдоль стен – вот и все убранство.

В горнице висел тяжелый, смрадный дух самогонного перегара…

Услышав стук сапог, мужик с трудом поднял тяжелую с похмелья голову и, вперив в переносицу Леонида тяжелый мутный взгляд осоловевших глаз, прокашлявшись, спросил:

– Тебе кого, военный?

– Комполка Рабоче – Крестьянской Красной армии Сербин Леонид, - представился путник.

– Ну, и чего? – мужик все еще пребывал в состоянии полудремы - полупохмелья.

– Ты кто? – резко спросил Леонид.

– Я-то? Я есть секретарь сельсовета! Рыжов Харлампий Егорович. Из рабочих паровозного депо города Ростова, если что.

– А где хозяева этого дома? – раздражаясь, спросил Сербин.

– И-и-и, голубок, вспомнил… – мужик криво ухмыльнулся в прокуренные усы. – Уж, почитай, как года два их нетути. Постреляли их при раскулачивании. Хозяин старый лично на секретаря губкома ВКП(б) товарища Соловьяненко с вилами бросился. Не хотел, сука, припрятанное зерно отдавать. Кричал, семенное, мол…. Да только хрен ему в глотку! Товарищ Соловьяненко лично ему пулю с Мавзера в лоб всадил! – мужик трахнул кулаком по столу так, что мутный графин со стаканом, подпрыгнув, свалились на пол….

В дверях, прикрыв рот рукою, чтобы не закричать от ужаса, стояла Фрося с детьми….

Сжав кулаки, шагнул Леонид к Рыжову, который, вдруг протрезвев и поняв, кто перед ним, начал сползать со стула…

– Не надо, Леня, - тихо произнесла за его спиной Фрося. – Ни при чем здесь этот…. А с Димки уже не спросишь, коль при большой власти он…. Не надо, ничего ведь не изменишь уже.