В комнате наступила тишина. Последний раз всхлипнул и замолчал иностранный певец, прекратилась стрельба за окном, Светка тоже притихла — может, точила фарфоровый зуб об Игорька. Марина представила, как удачно впишется в ситуацию полный страдания вопль Светкиного друга. Мысль эта на несколько секунд полностью заняла ее, так что она и не заметила, как лишилась лифчика, джинсов и оказалась на спине.

Леня навис над ней, как башенный кран над строящимся домом. По лицу его ползали отсветы «Голубого огонька», делавшие заметной влагу на верхней губе. Марина тяжело дышала и не двигалась. Леня положил ладонь на грудь Марины и сжал сосок.

Ей захотелось закричать — громко, так, чтобы лопнули голосовые связки. Она стиснула зубы, сжала кулаки, но зажмуриваться не стала. Чернота перед глазами была наполнена ужасом. Марина смотрела на Ленины губы, широко раскрыв глаза и стараясь дышать как можно глубже. Она пыталась расслабиться и снова опьянеть, но из этого ничего не получалось. Марина выгнулась и застонала. Рука Лени двинулась вниз по животу Марины, задержалась на пупке. Потом погуляла по резинке трусов, словно бы проверяя степень прочности самой главной преграды, и нырнула в жаркие джунгли.

Пальцы у Лени были сухие и шершавые. Поэтому первое прикосновение было почти болезненным, но потом он зачерпнул Маринину влагу и…

Она не знала точно, снова ли Светка завела песню наслаждения или это только показалось — думать в этот момент она была не в состоянии. Так или иначе, звук, возникший вдруг в Маринином мозгу, не то чтобы замкнул ассоциативную цепь — мучительные воспоминания уже давно кружились вокруг, — а, скорее, пропустил по замкнутой цепи ток высокого напряжения.

Марина рефлекторно попыталась поджать ноги к груди. Левая застряла у Лени под мышкой, но правую удалось высвободить, и Марина сильно ударила Леню пяткой в лицо, после чего скатилась с дивана под стол, встала на четвереньки и вывалила на пол большую порцию желудочной массы. Живот и спину свело судорогой, левая коленка попала на переживший уборку осколок бутылки. Было очень больно и почти невозможно дышать, но глаза оставались совершенно сухими. Марина несколько секунд смотрела на лужу перед собой, отражавшую свет телевизора. Потом осторожно, стараясь не испачкаться, вылезла из-под стола. Леня сидел на диване и вытирал кровь, лившуюся из разбитого носа.

— Не парься, — сказала ему Марина, откашлявшись.

— Чего это? — спросил Леня.

— Да так, — сказала Марина. — Аллергия. Я сейчас вернусь.

Поверил Леня ей или нет, осталось загадкой, но она оделась без помех с его стороны, вышла из комнаты в прихожую, включила свет — получилось это как-то легко, — натянула сапоги, накинула пальто и ушла.

Самый большой подарок Андрей сделал себе. Двадцать девятого декабря он купил сотовый телефон. Наступившее недавно новое тысячелетие воистину обещало стать временем настоящих чудес. И возможность связаться с любой телефонизированной точкой мира, сидя где-нибудь в привокзальном сортире, была только малой частью удивительных метаморфоз, случавшихся в обновленном мире. Андрея гораздо больше взволновало то обстоятельство, что телефон был реинкарнацией партии масляных радиаторов. В голову тут же пришел глупый каламбур о том, что кто-то будет греть воздух в комнате, а Андрей на этом греет руки.

Ехали на автобусе в Москву. Народу было совсем немного, основная масса человечества уже находилась в пунктах встречи Нового года. Кроме Андрея и Олега в салоне сидели только две осветленноволосые девочки лет шестнадцати, компания из трех строителей, даже по случаю праздника не снявших желтые форменные безрукавки, и сильно пьяный мужичок, забравшийся на высокое сиденье кондуктора и рисковавший свалиться на пол каждый раз, когда автобус кренился на повороте.

Ленинградское шоссе заметно опустело. Машин стало намного меньше. По большей части попадались большие и маленькие грузовики, иногда мимо проносились сияющие мигалками милицейские автомобили — как и следовало ожидать, в канун праздника резко обострилась криминогенная обстановка. В окнах стоявших вдоль обочин деревянных домов мелькали огоньки новогодних елок, а на рекламных щитах светились праздничные акции.

— Сколько времени? — спросил Олег, отхлебнув пива. На ободранной им этикетке еще виден был добавленный недавно к стандартному оформлению красный елочный шар.

Андрей отвернулся от окна, достал телефон и посмотрел на экран.

— Половина, — сказал он.

— Девятого? — спросил Олег.

— Да, — сказал Андрей.

— По-буржуйски теперь время узнаешь, — сказал Олег.

— По-буржуйски — это на «Ролекс» смотреть, — сказал Андрей.

— «Ролекс» в автобусе было бы круто, — сказал Олег. — Дай-ка.

Андрей протянул ему телефон.

— Только не надо мне эстонский язык включать, — сказал он. Олегу чрезвычайно нравилась многоязычность заграничного телефона.

— Ладно, — сказал Олег, ковыряясь в меню. — Эстонский не буду.

Немного помолчали. Олег жал попискивающие кнопочки, Андрей снова отвернулся к окну — там мелькнуло масштабное ДТП.

— Тоже, что ли, на работу устроиться? — сказал Олег. — Телефон себе купить. С эстонским языком.

— И сноуборд, — сказал Андрей.

— И сноуборд, — согласился Олег. — А что? Против принципов пойти ради адреналина.

— Мне Костыль говорил, что у них один чувак роликовые коньки вынес, — сказал Андрей.

— И что? — спросил Олег.

— Круто, что, — сказал Андрей, — Они же здоровые. Не представляю, как такое сделать.

— Да я не про это, — сказал Олег. — Я спрашиваю, катается он теперь на коньках этих?

— Не спрашивал, — сказал Андрей. — Вряд ли.

— Зря, — сказал Олег. — В смысле, зря не спрашивал. На.