— Ты, Жора, Библию читаешь?

— Дед подарил, когда помирал. Просил читать и беречь. Дед рассказывал, что с этой библией такая история была. После революции церковь в деревне ломали. Ну и собрался народ, стар и мал. Активисты выкидывали все из церкви, а люди подбирали. Библию эту подобрал некий Прохор. Активисты кинули клич, кто полезет на купол веревкой крест зацепить. Этот Прохор кинул на землю библию и полез, а дед её подобрал. А к вечеру дождь пошел, у Прохора крыша прохудилась. Полез он чинить крышу, упал и разбился. Дед говорил, что это кара господняя, что он библию кинул и крест снял. Вот и просил меня, чтобы я Библию берег и внукам передал.

— Как ты думаешь, будет им кара, этим человечкам? — спросил Алёша.

— Будет. Они, конечно, будут искать виновных, но кара будет. Ты вот возьми, проанализируй историю. Иван Грозный, сколько невинных погубил, а лишился разума, кровного сына убил. Это что не кара? Потом и род Мономаха закончился. Дмитрия зарезали, и смута началась. После них Романовы стали, тоже купались в крови. Петр с Сонькой всё дрался. Стрельцами всю стену кремлевскую завешали. Ну и чем кончилось? Сына казнил, а сам даже не смог царство передать. Какая-то безродная шведская служанка Русью правила. Дочка его, Елизавета, силой престол взяла. Царевича Иоанна — младенца в тюрьму заточила. А потом ещё два века убивали друг друга и купались в крови, всё любовники да любовницы интриги да убийства. Ну и чем кончилось? Расстрелом в Екатеринбурге — царя, и его детей. Истребился род Романовых. Не только Романовых, но и всех его вельмож, чиновников. Даже с земли русской изгнали. Французам да туркам башмаки стали чистить, их жены и дочери в проститутки пошли. Прое…. ли империю, а подданные как в стае волков без вожака брат брату в глотку вцепились. Это ли не кара? Так что, Алёша, на счёт возмездия не сомневайся. Этим тоже придет. «Кто создает зло, от дома того не отойдет зло». Это там же написано.

— Ты прав, Жора. Я вот в деревню свою ездил. Родители давно уехали в город, а мне так захотелось детство свое вспомнить. Уговорил брата, чтобы на машине своей завез. Пятнадцать лет не был, как увидел — ужас какой-то. Ты понимаешь, была деревня около ста домов, а сейчас многие развалились, многие заколочены. Осталось человек пять — шесть стариков. Всё бурьяном поросло. Раньше в каждой деревне свой колхоз был, а сейчас пять деревень в один объединили. И кому же там работать? Это, наверное, и есть возмездие всему народу за невинно загубленные души и за разрушенные храмы.

— Понимаешь, Алеша, вот крепость стоит. Я не могу её полком за минуту раздолбать, время надо. Я не от того, Алеша, расстроен, что меня сегодня отодрали, а потому, что мы с тобой занимаемся вопросами, не свойственными армии. И с каждым годом становится все хуже, а выхода нет. Вот сегодняшний Военный совет, к примеру. Сидят люди в погонах и решают, сколько и как сдать мяса, металлолома. Почему я большую часть своей службы должен заниматься несвойственными мне функциями?

— Жора, это же всё сверху идет, от некомпетентности в руководстве. Мне кажется, что они спохватятся и начнут все переделывать.

— Да, Алеша, лет через двадцать, когда армия будет на грани развала, все закричат о реформах. Но реформировать-то, кто будет? Эти же Скворцовы, Куликовы, пернатые, одним словом. Но боюсь, что у них ничего не получится. Кривое дерево нельзя выровнять. Его можно вырвать и посадить новое.

— А как это сделать, Жора? Ты же понимаешь что ни ты, ни я, ни те в лампасах не смогут ничего сделать.

— Время само сделает, — сказал Егоров. — Наступит такой момент, что им не выгодно будет продвигать по армейской карьере своих сынов, то есть внуков нынешних, а может выгодно будет делать карьеру, ну скажем, в торговле. Вот тогда и придут в армию самые одержимые службой. Как пришли в свое время Фрунзе, Блюхер. Тухачевский, Жуков — они-то и сделают реформу.

— Так это же еще одно поколение, где-то лет тридцать. Одним словом, в двадцать первом веке. Мы, наверное, и не доживём.

— Я опять с примером про ту крепость. Сразу раздолбать нельзя, — Егоров задумался, — нельзя сразу и построить. Я вот хранилище для техники всем полком строю, всего на восемьдесят единиц, а уже год колупаюсь, а это Вооруженные Силы. Можно и быстрее это сделать, но для этого необходимо закрыть глаза и выгнать весь Генштаб.

— Ну, ты хватил, разве можно весь?

— Понимаю, что нельзя, но и нельзя оставить. Если хирург оставит хоть одну раковую клетку, пойдут метастазы. Поэтому и режут вместе с больными здоровые клетки.

— Жора, а тебе не кажется, что от них, наверху, тоже ничего не зависит?

— А от кого зависит?

— Мне кажется, что это система, — заявил Алексей, — во главе с ЦК

— Но кто-то же создал эту систему. Создала её партийная верхушка, для своего же блага.

— Ты прав, Жора. Мой школьный друг женился на дочке секретаря обкома. Всю Европу объездил, в Штатах был. А меня фиг-с два куда пустят.

— Вот ты, Алеша, родом с Полтавской области. Скажи, после службы сможешь уехать жить в Москву? Не сможешь, и никто не посмотрит, что жена твоя коренная москвичка. Ты видишь, что они нас за быдло держат. И будут держать, пока эта система, которую они построили для себя, их же и прихлопнет. Пока не придет это возмездие.

— Так мы ж с тобой в эту систему входим, — сказал Алёша.

— Входим, только винтики поменьше. На своем гарнизонном уровне мы тоже, вроде бы, как кровососы, только маленькие, — сказал Егор.

— Вроде комара, — засмеялся Алёша

— Да, пищит, спать не дает, назойливый такой. Правда, ладошкой легко его можно прихлопнуть. Вот напишет на тебя какая-нибудь сволочь анонимку, придут эти слуги кардинала, «верные ленинцы», и заклюют. А если напишет ещё и капитан в коротких штанишках…