Шрифт:
– Как птица?
– Вот-вот. Большие белые крылья! Ты поднимаешься вверх. И ты не один! Над тобою в зените – целая стая крылатых. Ты летишь все выше и выше …
– Фантазер!
Чернов не ответил. Прикрыв веки он откинулся на сиденье. Машина уже миновала Большую Садовую улицу, Смоленскую площадь и приближалась к – Зубовской. В это время уже было не трудно найти место у тротуара. Поставив машину, Петя легонько шлепнул ладонью Виталия по щеке: «Очнись! Ты обещал мне телефон доктора Левина».
«Здесь, в книжке», – в забытье он ткнул сцепленными кистями себе в грудь.
Стараясь не слишком его бередить, Галкин извлек из кармана записную книжку, нашел телефоны Левина и отправился дальше. Ехать осталось не далеко.
С Зубовской площади они выехали на Зубовскую же улицу, достигли Большой Пироговской, миновали островок безопасности со стоянкой машин и двинулся по Зубовской улице в обратном направлении. Затем – свернули на Тимура Фрунзе и, почти сразу – направо на нужную улицу, идущую параллельно Большой Пироговской.
Во времена императора Павла Первого один молодой грек решил отправиться в плавание, но, потерпев кораблекрушение, был выброшен на берег вблизи города Одессы. Ему посчастливилось выжить, обзавестись семьей. А уже в двадцатом веке одна из улиц Москвы была названа непривычным для русского слуха именем в честь его внука-психиатра. Эта, можно сказать, случайная информация механически, как пузырек, всплыла из глубины памяти, где вылеживались, и кристаллизовались пласты осознанно и непроизвольно накопленных, сведений. Галкина можно было назвать «обжорой» всеядным пожирателем информации. Он и сам над собой посмеивался. Однако неразборчивость эта пока что ему никак не вредила.
Машина остановилась у тротуара. Виталий не спал. Глаза его были открыты. Губы шевелились. Из них вырывалась словесная «окрошка» пополам с матом. А ведь еще недавно он мог назвать Светлану «Богиней». Галкин завидовал людям, которые, не стесняясь, способны выражать свои чувства. Завидовал, относясь, тем не менее, настороженно, как к болезненной экзальтации, предшествующей путанице мыслей. А ведь получалось, это и было истинным проявлением жизни. Что толку, от того что Галкин «скачивал» в свою память гигабайты информации, если они не способны были однажды взорваться разящими осколками слов.
Петр включил телефон, набрал номер и, дождавшись ответа, сказал: «Здравствуйте!»
«Здравствуйте!» – отозвался усталый мужской голос.
– Извините! Будьте так любезны, позовите, пожалуйста, доктора Левина.
– Левин слушает.
– Я звоню по поводу вашего пациента Чернова.
– Какого Чернова? Случайно, не Виталия Андреевича!?
– Его самого.
– Я давно его жду. Он еще месяц назад обещал мне зайти. Ему нужно срочно обследоваться.
– Извините! Ему очень плохо.
– Вы кто?
– Просто знакомый.
– Скажите, просто знакомый, откуда у вас – мой телефон?
– Из записной книжки Виталия.
– Вам повезло, что вы меня застали! Я сегодня дежурю.
– Я знал, что мне повезет.
– Вы, однако, самонадеянны. Но, к сожалению, у меня нет машины, послать за больным.
– Не надо машины. Мы на улице Россалимо у парадного входа.
– Ах, вы уже тут!? Тогда подъезжайте к приемному отделению.
– Это где?
– Видите ворота и пропускной пункт? Там вам все объяснят. Только назовите мне номер авто.
Галкин назвал номер машины, въехал в ворота, а уже через сорок минут покидал территорию клиники без пассажира.
10.
В эту ночь, вернувшись домой, Галкин спал не долго. А утром, приведя себя в порядок, поехал в Интернет-кафе и выполнил все, что планировал. Потом он направился в банк, где решил вопросы с «платежками», а из банка к себе в институт. Начались обычные рабочие будни, лишь несколько осложненные отсутствием личной аппаратуры.
Прошло какое-то время, и аппаратуру Галкину возвратили. Заехав за ней, он узнал от Румянцева, что Чернов, в связи с обострением душевной болезни, попал в клинику и, что уже поправляется. Он намерен покинуть прокуратуру и, вернувшись в Питер, устроиться простым юристом.
Соскучившись по телевизору, Галкин, на первых порах, с удовольствием смотрел передачи. Он стал уделять внимание спортивным программам, из которых его больше всего привлекала борьба. Но не всякая, а виды ее наиболее близкие по характеру к тому, что практиковал сам. Используемые им приемы успели кристаллизоваться и превратиться в рутину. Теперь не мешало их лучше осмыслить, а, найдя им аналоги, уточнить и дополнить.