— А граната?

— Что граната? Может, я вам, олухам, показывал, как с ней обращаться надо, а лейтенант только рядом стоял. Я же ему гранату потом и отдал. Какая здесь угроза?

Был бы старлей пехотинцем — хрен бы я ему гранату отдал, сам выкинул. Пехотинца гранатой в руке не напугаешь, для него это вещь привычная. А вот артиллеристу, тем более гаубичнику, гранату в руках держать приходится редко. Этот лейтенант, видать, с самого училища к ним не прикасался. Если его сначала припугнуть, а затем взрывоопасный предмет в руки дать, то вряд ли он быстро действовать начнет — все мысли его будут направлены на избежание взрыва. Небось всем расчетом пальцы ему разгибали, чтобы гранату выбросить.

— А Рамиль в них из карабина целился.

— Рамиль, ты в них целился?

Ильдусов подхватывает мою мысль.

— Нет, командир, я карабин все время в руках держал, к плечу не вскидывал.

Чего там целиться, с пяти-то метров, тут и от бедра промазать трудно.

— А зарядил зачем?

— Так это… Показалось мне.

— Показалось… Красноармеец Ильдусов!

— Я!

— Объявляю вам выговор за неосторожное обращение с боевым оружием!

— Есть выговор, командир! — лыбится Рамиль.

— Вот видишь, Катерина, никто никому не угрожал. А приедем в полк, рапорт напишем. Не хрен чужие трактора воровать, да и за зенитку потерянную тоже отчитываться придется.

А гаубичники тихо сидеть будут. Что они могут написать? Под угрозой оружия забрали чужой трактор, а когда хозяева потребовали его вернуть — за оружие схватились, да применить не успели? Это все равно, что в прокуратуру с доносом на самого себя прийти. Вот если бы тракторный гоп-стоп удался, то через недельку оформили они технику как полагается, и все шито-крыто. На трактор повесили новые номера, Петровичу — новую красноармейскую книжку или в старой соответствующую запись сделали. А у нас в полку он бы пропавшим без вести числился.

— Готово!

Петрович закручивает крышку топливного бака.

— Поехали!

Мы забираемся в кузов, и трактор, стреляя вонючим выхлопом дрянного керосина, везет нас на юго-восток. Восточная часть горизонта уже начинает темнеть.

— Написал?

Филаткин взял протянутый ему лист бумаги, прочитал, потом прочитал еще раз уже внимательней, вник, поморщился.

— Нормально!

Нормально? Да я на этот уголовно-бюрократический шедевр целый день убил! И не надо кривиться в ироничной усмешке — попробуйте сами написать хотя бы страницу перьевой ручкой, постоянно макая ее в чернильницу. А если учесть, что последние лет десять я ничего длиннее расшифровки своей подписи ручкой не писал, да и почерк у меня неразборчивый. Короче, за допотопную «Искру-1836» с примитивным «Лексиконом» я был готов левую руку отдать. Ну еще за принтер, даже матричный, и пусть он будет всего с девятью иголками, я и на это согласен. Впрочем, когда я испортил пятый лист дефицитной канцелярской бумаги, то пришел к выводу, что компьютер мне не поможет — розетки-то все равно нет. Разве что ноутбук, но и тот через несколько часов станет бесполезным.

Вздохнув, я за какой-нибудь час накрапал шестой лист, и всего-то с двумя маленькими кляксами, даже скорее кляксочками, ну совсем почти незаметными. Зато каждый, кто прочитал его, хотя бы по диагонали, должен был испытать непреодолимое желание вывести мерзавца майора в чистое поле, поставить лицом к стенке и пустить пулю в лоб, а второй патрон тут же потратить на подлеца старлея. А он — «нормально», обидно даже.

— И что дальше, товарищ старший лейтенант?

Комбат аккуратно убрал мое творение в канцелярскую папку из серого картона, где уже лежали несколько других листков.

— Не знаю. Этот вопрос полковое начальство решать будет, а может, и дивизионное. Свой рапорт я тоже написал.

— Разрешите идти?

— Идите!

Я вышел из землянки на земную поверхность, освещенную красноватым закатным солнцем. На северо-западе интенсивно грохотала артиллерия. Приказ начальника района ПВО о выводе зенитных артиллерийских частей из первой полосы обороны был на следующий день отменен грозным генерал-лейтенантом, прилетевшим из Москвы. Правда, к тому времени в артиллерийскую группу, предназначенную для поддержки наших обороняющихся частей, со всей дивизии с трудом наскребли два десятка более или менее исправных орудий среднего калибра. Из нашей батареи забрали, вместе с расчетом, единственное орудие, способное стрелять, второе намертво застряло в полковых артмастерских — не было нужных запчастей.

Эту группу разместили на левом берегу Воронежа у Отрожских мостов. Отсюда она поддерживала полк НКВД и ополченческий батальон, сдерживающие немцев на правом берегу. Как ни странно, милиционер оказался прав — к мостам немцы не прошли. Но этому в большей степени способствовали не героизм внутренних органов и не стойкость мальчишек-ополченцев, и даже не огонь нашей артиллерийской группы, а атака спешно переброшенной к городу стрелковой дивизии. Дивизия отбила Подгорное, зацепилась за здания больницы и вышла к Сельскохозяйственному институту. На большее сил не хватило, но фрицы вынуждены были ослабить давление на мосты.

Встретили меня четыре пары настороженных глаз. Более привычные к перьевым ручкам, свои показания они написали намного быстрее.

— Ну что? Как там?

— Да ничего. На усмотрение полкового начальства.

— А с нами-то что будет?

— Поживем — увидим. Но в случае чего — валите все на меня. Я кашу заварил, мне и отвечать. Все, отбой. Завтра день тяжелый будет.

Следующий день действительно выдался тяжелым. В прямом смысле этого слова.

— И-и-и, взяли!

Один ящик — восемьдесят два килограмма. Из них на мою долю приходится сорок один, ровно половина. И каждый килограмм давит на позвоночник, пригибая к земле, точнее, даже не к земле, а доскам вагонного пола. Староват я уже стал для таких упражнений. Вторая половина массы гнет Серегу Дементьева, он и размером поменьше меня, и весом полегче, зато моложе.