— Ладно, свободен! Пока свободен!

Прокурорский многозначительно выделил голосом «пока». Ох, что-то не нравится мне эта его многозначительность, чую, дальше будет копать.

— Есть, свободен!

Уже на пороге меня догоняют последние слова прокурорского:

— Когда потребуетесь, я вас вызову.

Выскакиваю за порог прокуратуры и только тогда понимаю, как я устал, а ведь просто сидел и на вопросы отвечал. Лучше бы продолжал ящики разгружать — устаешь так же, а на душе спокойнее.

Два дня меня никто не трогал, а на третий опять вызвали в гарнизонную прокуратуру. Едва зайдя в кабинет носатого следователя, я понял — попал. Возле следовательского стола сидел старший лейтенант — артиллерист, у которого я и отнял трактор. Причем, судя по его позе и выражениям лиц обоих, пребывал он явно не в качестве обвиняемого. А если обвиняемый здесь не он, то кто? Я? Подозрения мои подтвердились очень быстро. Прокурорский быстро объявил, что проводится очная ставка между мной и старшим лейтенантом Ивановым, командиром огневого взвода.

— Итак, — почти торжественно начал следователь, — товарищ старший лейтенант, этот сержант под угрозой оружия отнял у вас тягач и сорвал выполнение поставленной задачи?

— Да, это он, — подтвердил артиллерист.

Вот с-сволочь! Внезапно на меня накатило такое же состояние, как тогда на дороге, только гранаты в кармане не было. Ничего, и без гранаты обойдусь. А прокурорский уже обратился ко мне.

— Вы подтверждаете показания старшего лейтенанта Иванова?

— А то, что трактор ворованный был, дела не меняет?

— Не меняет. Дело о хищении трактора закрыто.

— Как закрыто? — ахнул я.

— В связи с гибелью подозреваемого.

— Снаряд в энпэ попал, — вступил в разговор старлей, — погиб наш комдив.

Внезапно до меня дошло, что здесь происходит. За семьдесят лет в наших органах ничего не изменилось — им просто кого-то надо посадить. А поскольку майор удачно соскочил, то самым удобным кандидатом становлюсь я.

— Не подтверждаю. Я вежливо попросил товарища старшего лейтенанта вернуть технику, похищенную из нашей батареи. Он вернул. Ни к каким угрозам я не прибегал.

— Вы ставите под сомнение показания командира Красной армии? — наехал на меня прокурорский.

— Как я понимаю, здесь нет командиров и подчиненных, а есть равноправные участники следственных действий. Я правильно понимаю социалистическую законность?

— Правильно.

Деваться прокурорскому было некуда, пришлось подтвердить. Используя момент, я перешел в контрнаступление.

— Тогда товарищ старший лейтенант, может, расскажет, какие конкретно угрозы я высказывал в его адрес?

Здесь их слабое место, ничего угрожающего я не говорил, и оба расчета это подтвердят. Старлей замялся, вопросительно взглянул на носатого — спелись, сволочи.

— Ну же, товарищ старший лейтенант, скажите, как я вам угрожал?

— Гранатой. Ты вырвал чеку и начал пальцы разгибать, требуя отцепить орудие.

— Потрудитесь соблюдать уставные нормы обращения, товарищ старший лейтенант! Значит, гранатой? Без чеки? И куда же она потом делась?

— Ты сам мне ее отдал!

Старлей повысил тон, видимо, ощущение готовой к взрыву гранаты в руке оставило в его душе неизгладимые впечатления.

— Выходит, три дня назад товарищ старший лейтенант утверждал, что никакого трактора в глаза не видел, а следовательно, никто у него ничего не отнимал. Сегодня он уже показывает, что я у него трактор все-таки отнял, да еще угрожая ему гранатой, которую ему же потом и отдал. И где здесь логика? Вам не кажется, товарищ военюрист третьего ранга, что товарищ старший лейтенант Иванов просто заврался, пытаясь избежать наказания за украденный в нашей части трактор?

— Да как ты… я тебя… Убью!

Дальше сплошной мат, старлей подорвался со своего стула и схватился за кобуру.

— Прекратить!

Прокурорский треснул кулаком по столу и, видя, что старлей продолжает хвататься за кобуру, завопил:

— Конвой!

В распахнувшуюся дверь влетели два лба, которые и утихомирили расходившегося гаубичника, когда он уже держал пистолет в руке. У него точно нервы не в порядке. Я, прикинувшись смирной овечкой, с места не сдвинулся, только лоб покрылся холодной испариной — нелегко мне далось это спокойствие. Мог ведь и в меня пальнуть, придурок.