— Не курю. Тошнит с табаку. Отец курит, как паровоз, всю жизнь. У меня от его «Беломора» сызмальства горло болит. Мы с пацанами баловались: листья сирени курили — тоже противно.

— А я и вино пил. Лёня Питерский угощал. Вкус — заебись! И весело так! Быдто летишь. Погодь-ка, я сичас. У меня заначка с прошлого раза осталася.

Генка куда-то стал протискиваться, в какую-то щель, наверное очень узкую, и даже заехал мне в бок своими рваными опорками.

Когда Гундосик уполз, меня полоснула жуткая мысль: а если он не вернётся и я останусь один — что тогда? Выхода-то даже не найду.

— Не стибрили! — ликующе выкрикнул Генка. — Тута!

— Кто?

— Шекспир. Держи. Из дома сюды притаранил. [317] Чтобы не стырили. [318] И в ей — фантики [319] заначил. [320] А счас рюхнулся: [321] не обшмонал [322] ли хто мою заначку — и тю-тю… Сухарики будешь?

Я общупал твёрдый картонный пупырчатый переплёт уже знакомой мне книги — Генкиного сокровища, тома, изданного Брокгаузом и Ефроном. Ещё до революции. Помнится, в тысяча девятьсот втором году. С картинкми.

— А ты прочитал книжку-то?

— Шекспира?

— Ну да.

— Всего. И другорядь. Многих листов нету. А то, что осталось, — всё прошерстил. Некоторые твёрдые знаки сначала не понимал, а посля дотумкал, что это «е» такое.

— Понравилось?

— Ух, тиресно. Короли мне только не ндравятся — убивают друг друга. Яд подсыпают в кубки с вином. А чего убивать? Чего им не хватат? Не по карточкам, поди, хлеб получают… Хорошо-то как здеся! Дадим храпака? Держи сухарь. Соси.

— А подушки нет?

Генка затрясся от хохота.

— Может, тебе ещё и одеялу дать? Ну сказанул, Ризанов.

Кое-как примостившись на каких-то тряпках, я уже почти задремал, как по шее что-то поползло. Я попытался вскочить и больно ударился лбом о гудящее железо.

— Генк! Что-то ползает!

— Тише ты! Облава, верняк. Замри, а то услышат дяди-гади, мусора подлючие.

— Да нет же. Букашки какие-то. По шее…

— А… Это бекасы. [323] Их тут — хочь горстями греби.

— Какие бекасы? Так птиц называют.

— Бекасы — птички? Ты чего горбатого к стенке мене лепишь?

— Да, у Брема в «Жизни животных» о них написано. В четвёртом томе.

— Не знаю. У кого, мож, птички, а у нас — воши.

— Вши?!

— Ага. А ты чего икру заметал? [324] Почешешься малость — только и толков. Дрыхни! Сухарь пондравился? А я думал, ты не будешь. Домашняки хуй за мясо не шитают. Им сало-масло подавай.

— Откуда у нас сало-масло, Гена, сам подумай.

— Ежли папаша така шишка, то у вас всякая-разная бацилла [325] могёт валяться — рубай [326] — не хочу…

— Да брось ты глупости говорить: то же самое по картинкам в магазинах в очередь получаем. Как положено — пайка на человека. Это отец в дни получек в «Арктике» гужуется, [327] а нам-то ничего не приносит. Только пьяный поздно приходит. И арии поёт. Не знаю, артиста из себя воображает, что ли.

…Я не мог долго уснуть. Донимали вши. В нашем доме никогда не водилось никакой подобной живности. Даже таракана я впервые увидел на рисунке в книжке Корнея Чуковского. Мама за чистотой следила очень бдительно. От знакомых, например от Альки Каримова, подхватывал иногда паразитов, но мама тут же обнаруживала их и беспощадно уничтожала.

Я долго мучился, мне всё бластилось, что по всему телу ползают отвратительные насекомые.

Не сразу удалось забыться. Очнулся я от щёлканья в ушах.

Меня томили жара и духотища. Та же непроглядная тьма царила вокруг. Ещё ночь? Или наступило утро? А может, уже день?

— Генк, спишь?

— Надрыхался вслась. Ух, как у Христа за пазухой. Ташкент!

— Как ты думаешь, сколько времени?

— Время? Баня ещё закрытая. А открыватся она в семь. Я тебе скажу, когда мыться начнут.

— А как узнаешь?

— Услышу. Вода пуще зашумит.

Голод напомнил о себе. Но не очень я от него ещё страдал, хотя за последние два дня съел лишь пару помидорин да семенной огурец.