«Терпи, — внушал я себе. — Голод — чепуха. Можно много дней не есть, и ничего — не умрешь. Думай о другом. О чём-то хорошем. О книжках любимых».

— Шамать охота? — словно угадал мои мысли Генка.

— Поел бы. А найдётся?

— Печёнки. Три штуки. В золе вчера днём испёк, пока Немого в котельной не было — уканал куда-то, бес [328] безрогий.

— Это банный слесарь?

— Ага. Гонят нас из котельной. Сильный, как сатана. Одной ручкой поднял меня за шкирку и во двор выбросил. На шлак.

— А отсюда он нас не выгонит?

— Да ты что, сдурел? Как он сюда пролезет? Я ж тебе говорю: мы тута, как у Христа за пазухой.

— Да, действительно, — подумал я. — Если б не Генка, где бы я мыкался? Опять на вокзале ёжился, сидя на плиточном холодном полу. Или в милиции на допросе.

— Держи, — Гундосик сунул мне в руку шершавую твёрдую картофелину и принялся ощупывать моё лицо.

— Ты чего? — удивился я.

— Кусай половину. По совести.

Я откусил, кажется, большую часть клубня.

— Шамай. Красотулина какая… Так бы всю жись и пролежал здеся — никто не хватаит, не лезет в душу. Тепло и мухи не кусают. Потрёкаем? [329]

— О чём?

— Про жись. Ты чего хотел бы иметь? Чтобы в твоём дому было?

— Из мебели, что ли?

— И небель — тожа. И всё другоя.

— Для себя?

— И для родных. Для отца-матери, братана.

— И друзей?

— И друзей. Закадычных.

— Честно?

— Давай шуруй.

— Чтобы еды было много-премного. Вдоволь для всех. И хлеба — белого. Мягкого. И молока. Ну и другого всего. Книжек разных хороших, интересных. О путешествиях. Про другие планеты. Чтобы мама, наконец, отдохнула от работы, а то…

— Чур, только про то, что можно помацать. [330] Не хвантазии каки-мабуть.

— Чтобы… — я осёкся.

— Ну, чево?

Понимал, что это нельзя никому доверять, — я думал о Миле. И если б отважился высказать вслух свои глубинные, заветные мысли и желания, защищённые от всех непроницаемой бронёй тайны, то пожелал бы, чтобы Мила всегда жила в нашем доме, рядом со мной и я мог бы видеть её каждый день, любоваться. Больше мне от неё ничего не надо.

Но поведал я о другом. Правда, тоже близком мне.

— Чтобы у мамы было новое платье — красивое. Как у Любовь Орловой. И туфли на высоком каблуке. С бантиком.

— Это хвантазия. Ещё чего хотишь? Короче!

Я призадумался. И в самом деле, чего? У отца всё, на что было способно моё воображение, есть. И даже сверх того. А мне, пожалуй, лишнего ничего не нужно. Хватит того, что у всех, у каждого. Зачем больше? И ещё…

— Ну?

— Чтобы никто никогда не обижал ни маму, ни Стаську…

— Это опеть — хвантазия.

— Чтобы с друзьями никогда не расставаться. Всю жизнь.

— А на кого ты хошь походить?

— Как на кого? На себя, на кого же ещё. А, ты вот про что! На Олеко Дундича.

— А кто это?

— Герой. Гражданской войны. Храбрец, каких поискать. В драмтеатре пьесу смотрел. Его в плен взяли, в голову раненного. И сам генерал Шкуро допрашивал его, со связанными руками за спиной, — боялся красного командира. А Олеко Дундич говорит: «Вы меня не подкупите. И не запугаете. Я лучше умру, но Революцию не предам».

— Ухайдакали? [331]

— Расстреляли. Но он и перед казнью выкрикнул: «Да здравствует Революция!» — присочинил я.

Генка умолк.

— А я буду таким, как Лёнчик Питерский. Чтобы в бостоновой лепёхе [332] ходить, в прохарях [333] — хромачах гармошкой, с подбором белым. Денег у него — не мерено, во всех карманах — горстями. И две фиксы — рыжие. В натуре.

— А почему на него-то ты хочешь походить? — не уразумел я.

— Потому что ево все уважают. И блатяги, и фраера, и марухи. Денег у ево, чесно, што семечек в мешке у базарной барыги. Дошло? А чево ты ещё загадал?

— Ничего. Всё.

— Всё? — удивился Гундосик.

Немного ещё покумекав, я подтвердил:

— Всё. Больше — ничего.

— Ну и дурак. Как мой братан. Ему тожа ничево не надо, акромя пожрать. Потому как он не сображат.

— Почему ты обо мне такого мнения? — обиделся я. — Что я дурак?

— Потому, што песенку знашь?

И запел: