Майонеза было только одно ведерко. Но зато – какое! Золотисто – перламутровое с непонятными, похожими на иероглифы, письменами. Агния Львовна открыла ведерко. Майонез имел необычный оранжевый цвет и запах, столь притягательный, что продавщица не устояла.

Когда некий покупатель, отважно проигнорировавший табличку «Прием товара», проник в магазин, Агнии Львовне уже никто не сумел бы помочь.

 Так свершилось черное дело, и когда до Ж… дошли газеты с фотографиями Антушкина на первых страницах, когда в телевизоре он стал назойливей рекламы, никто из ж…цев не узнал бывшего лицедея. А если кто и узнал, то, конечно, очень скоро приобрел репутацию лгуна.

Наутро меня разбудил будильник, хотя я его не заводил. Теперь что, всегда так будет?

– Сергей Леопольдович, ваш завтрак.

 Ласковый голос Степы примирил меня с будильником и ударом кулака я заставил его умолкнуть.

 Степа поставила на кровать поднос, похожий на маленький столик. На столике был кофейник, жирные сливки в изогнутой золоченой плошке, бутерброды с черными горошинками и чашка с инициалами «С. Л. » - уже успели сделать, черти! Однако сам завтрак меня не впечатлил - я люблю по утрам хорошенько набить брюхо. Но – дареному коню, как говорится…

 Я взял бутерброд.

– Вы что же, сами будете кушать?

– Не понял? – удивился я.

 Степа присела рядом со мной, налила в чашку кофе, добавила сливок и принялась кормить меня, словно малое дитя. Должен признаться, ощущения неземные – почувствовал себя феодалом.

– Степочка,- заговорил я с набитым ртом.
– И давно вы здесь работаете?

– Второй день.

Ну, надо же, прямо как и я.

– А раньше где работала?

– В ночном клубе, Сергей Леопольдович.

 Я засмеялся: хорошая шутка.

– Спасибо, Степочка.

Степа унесла поднос.

 Хоть и неохота, а придется все же вставать. Я отбросил простыни и подошел к зеркалу. Ну что ж, очень даже симпатичное зрелище отразилось в нем – подтянутый, серьезный мужчина в рассвете физического могущества. Есть, конечно, брюшко, и складки под подбородком – сказывается богемный образ жизни, но для придания образу солидности и они не повредят.

Я сделал рожу, оттянув уши большим и средним пальцами обеих рук, а мизинцами приподняв нос. Засмеялся, вспомнив, что живу во дворце, подпрыгнул, как козленок, и решил, наконец, одеваться.

 Для меня заготовили … это, должно быть, ошибка - костюмчик потертый, брючки обвисли на коленах, на жилете не хватает двух пуговиц. В этом маскараде я был похож на уволенного рабочего Нилиманского нефтеперерабатывающего завода. Это ни в какие ворота не лезет.

 С чувством негодования я спустился вниз. Семен Никитич уже ждал. Его лицо засветилось полосатой улыбкой:

 -Сергей Леопольдович, превосходно выглядите. Превосходно!

– Вы издеваетесь, Семен Никитич? – проговорил я.

– Ну что вы, Сергей Леопольдович.

 Он взял меня под руку и, быстро выведя из дома, повел через лужайку к черному «линкольну». Откуда - то появились секьюрити и пошли с двух сторон, вертя во все стороны чугунными головами.

– Это необходимая часть вашей новой роли, Сергей Леопольдович.

«Надеюсь, это не роль бомжа», - подумал я, но сказал:

– В таком случае полностью доверяюсь вам, милейший Семен Никитич.

«Милейший» сверкнул на меня тигриным глазом и засмеялся.

 В «линкольне» нас ожидал Олег Власыч. Он, похоже, плохо спал – круги под глазами, одутловатые щеки.

– Выучили текст? – сразу набросился он на меня.

– Выучил.

– Назубок? – вставил Семен Никитич.

 Я кивнул, чуя холод под ложечкой.

«Линкольн» медленно вырулил на трассу, блестящую от утренней росы. Колеса мягко шуршали, навевая сон. Навевала сон и беседа Олега Власыча и Семена Никитича, хотя шла на повышенных тонах и с нотками паники. Я, конечно, ничего не понимал: опять «электорат», «рейтинг», «процент», «кредит доверия». Были и понятные мне слова, как - то: «быдло», «лохи», «баблосы», но в сочетании с вышеуказанными, становились недоступны пониманию и они.

 -Приехали, Сергей Леопольдович!

 Я встряхнул головой, медленно выбираясь из сонных дебрей. Мать моя! Внизу ревела толпа.

«Линкольн» остановился у покрытой брусчаткой площади на небольшом возвышении. Там, дальше, была установлена широкая трибуна, а за ней – лица и плакаты, плакаты и лица. И на плакатах лицо – моя улыбающаяся физиономия. Какого дьявола собралась вся эта публика?