– Реглита, верни все сейчас же. И мое тоже возьми, Уан. Нам ничего не нужно, не волнуйся. Если бы я знала, до какой степени у него плохо с деньгами, что и наличных-то нет, а только какие-то чеки, я бы не разрешила тебе даже войти, – говорит Кука Мартинес глубоко озабоченным тоном.

– Да что с тобой такое, успокойся. Не будь глупышкой, это банковская карточка, я имею право ею пользоваться, это те же деньги.

Он останавливает пристыженную Реглиту, которая уже приготовилась вернуть все, что набрала.

Продавщица, занятая другими счетами, не обращает на карточку никакого внимания. Увидев ее, она взвизгивает, словно ее ужалила муха цеце:

– Ой, девочки, кажется этот милый молодой человек решил осложнить мне жизнь, – говорит она своим приятельницам из соседних отделов. – Придется тебе, дружочек, подождать немного. На всем острове только три машинки для проверки кредитных карточек. Теперь узнавай, где ближайшая, а потом беги оформляй. Нет, скажу я вам, эти туристы – редкие скупердяи, таскаются со своими карточками, вместо того, чтобы расплачиваться как все приличные люди!

Наша троица застывает, словно обратившись в соляные столбы.

– Вы что, по-испански не понимаете?! – вопит продавщица, обнаруживая свойственное кубинцам заблуждение принимать всех, кто не говорит по-кубински, за глухих.

– Понимаю, понимаю, но я не думал… – бормочет Уан.

– А ты наперед думай, дедок. Кстати, ты откуда, позволь узнать? – спрашивает чертовка.

– Здешний я. – Голос Уана теперь похож на едва заметную полиэстеровую нить, которой можно сшивать воздух.

– Здешний, а до сих пор не привык? – недоверчиво настаивает фурия.

– Дело в том, что он уехал в самом начале, тридцать шесть лет прошло… – приходит на помощь Кукита, чтобы избежать двусмысленной ситуации, но продавщица обрывает ее на полуслове:

– Значит, шкуру спасал! Дедок-то не промах! Чучин, позвони на центральную, спроси, починили ли они мою машинку! С ними тоже канитель: каждый раз, как я сую карточку в этот агрегат, он меня, дрянь такая, цапает, так что приходится доставать карточку ножницами.

На пепельно-сером лице Уана, как роса на цветке, выступают капли пота. Он просит извинения и, сжав кулаки, надвигается на продавщицу. Затем, в целях передышки, спрашивает, где здесь туалет. После мины я не знаю, я не здешняяУан отправляется на поиски убежища, чтобы все хорошенько обдумать и начать действовать. Оказавшись в служебных удобствах – служб не фискальных, разумеется, а, если так можно выразиться, фекальных, – он первым делом расстегивает рубашку. Выдирая на груди волоски, ищет пряжку широкого внутреннего пояса. На поясе нашито несколько пухлых кармашков, из одного он достает две тысячи долларов,свернутых в тугой рулончик. Затем возвращается к стеклянному прилавку.

– Оставьте карточку, я расплачусь наличными.

– Смотри-ка, наконец-то снесся. Только я уже отдала распоряжение доставить машинку. Что, если она уже в пути? Нет-нет, попридержи деньги, теперь уж будем ждать. Погоди, ты что думал платить сотенными купюрами?! Вот это лихо! Представляешь, сколько бы я потратила времени, пока переписывала все номера и серии вместе с номером твоего паспорта, именем и адресом? Откуда мне знать – может денежки-то фальшивые?

Уан просит женщин подождать снаружи, рядом с машиной. Успокоившись, он не торопясь раскладывает все покупки на прилавке, попутно наблюдая за другими покупателями, большинство из которых либо ушли, либо не обращают на него внимания, при этом он отмечает, что другие продавщицы под тем или иным предлогом тоже скрылись. Наконец он вонзает пристальный взгляд в оробевшие глаза девушки, и она тут же опускает их на кипу накладных. Явно нервничая, продавщица ищет в ящике стола стирательную резинку. Уан элегантно поднимает руку и, глазом не моргнув, с сухим шлепком влепляет продавщице увесистую пощечину. Затем неуловимым движением вкладывает ей в ладонь стодолларовую купюру, одновременно целуя руку с изяществом английского лорда:

– Это тебе. На память. И получи с меня поскорее, если не хочешь, чтобы я пожаловался твоему шефу, будто ты нагрела меня на сто долларов. Доказать это – раз плюнуть: на каждой купюре – вон, в уголочке – мое имя. Такая у меня придурь. Итак, рассчитывай мигом или пасть порву. Да не вздумай записывать никаких серий и позабудь про мой паспорт, фамилию и адрес. Годится?

– Конечно, сеньор. Вы правы, – соглашается побледневшая продавщица.

За какие-нибудь пять минут от страха у нее, пожалуй, появилось больше седин и морщин, чем у Роберта Редфорда.

– Проси прощения, мерзавка, – медовым голосом говорит мафиози.

– Умоляю вас, простите меня, сеньор, – еле слышно шепчет девушка.

– Ну, умолять не надо. Всего разок: «прошу прощения». И погромче, а то не слышно.

– Прошу прощения, сеньор. – Кажется, сейчас у нее порвутся связки.

– Видишь, оказывается неразрешимых проблем нет. Прощай, моя козочка.

Он щиплет ее за прыщавую щеку, и на стекло прилавка падает капля гноя.