Прямо в машине, без всякой помпы, Кука Мартинес отдает Уану самое драгоценное, что у нее есть – не девственность и не любовь, как прежде, а доллар. В порыве благодарности Уан пожимает ей руку, привлекает к себе и целует, целует ее губы и кожу, всю покрытую синими прожилками и взбухшими рыжими родинками. Он осторожно, ласково берет доллар с морщинистой, сухой ладони Куки. С трудом скрывая охватившее его волнение, он с помощью своей машинки убеждается, что получил именно то, что искал. Потом, довольный, устремляет взгляд вперед и улыбается однообразной ночной темноте, нарушаемой только коническими лучами фар.

Дворец Революции с огромной площадью для парковки перед входом, с парадной лестницей, достойной Цезаря, невыразимо безобразен. Что ж, как говорится, цезарю – цезарево. От мощи и величия колоннады кружится голова. В вестибюле сдают портфели и сумочки, а также всякие подозрительные предметы, как то фотоаппараты или карандаши марки «пилот». Кука достает из сумочки Катринку Три Метелки с Перфекто Ратоном Пересом и прячет их на своей костлявой груди: она решила взять с собой своих маленьких друзей, потому что не хочет подвергать их дискриминации в столь торжественный день. Дружба для нее – опора не только в горе, но и в радости. Большинство приглашенных уже с нами,точь-в-точь как марсиане из ча-ча-ча, которое исполнял когда-то оркестр Арагона: «Марсиане уже с нами /и танцуют ча-ча-ча/ рико ча, рико ча, рико ча…» Лица те же, что в «Ла Бахесе» (не считая Голубки Пантеры, в чьем исполнительском таланте здесь не нуждаются, и национальной Экс-задницы, которая в командировке), впрочем, появились и новенькие, вроде Хабуко Кочино, кутюрье высокой азиатской моды, выжидающей, когда же ей наконец разрешат устроить показ на подиуме «Ла Мэзон», напоминающем Великую китайскую стену, а также великого поэта-лизунчика Хавьера Сан Хон Персегидо, вице-министра агрикультуры и архистратига внешней политики Канделона Атьенде лос Мареса, получившего орден после поражения национальных ВВС в полутерриториальных водах, министра (извиняюсь, босса)по делам Акупунктуры и Иглоукалывания Баба Дар Хавалоса, более известного среди своих дружков-приятелей как Трамандо Дар Рабанос, и наконец Вора в Законе, Алардона Фуме, Пауля Энроке, стреляного воробья, Официального Диссидента, которого держат, чтобы мутить воду и дискредитировать борьбу за права человека. Красная Ведьма доверительно шепчет Кудреватому Активисту, что просто умирает от зависти при виде открытого платья с тюлевыми воланами на Марии Регле. Ее женомуж Леонарда да Венсе всаживает булавку в тряпочную куклу, изображающую неподражаемого лизунчика, великого поэта Сан Хон Персегидо. Арголья, Лака и Арете шушукаются, обсуждая возможность получить право на выезд по лотерее, устраиваемой Департаментом интерфекальных сношений; они, конечно, безвредны и никому не желают зла, но по уши в дерьме от страха, что могут снова устроить облаву на педерастов и всю их компанию засунут в глухую жопу. Лорето Великолепный галантерейничает –галлицизм, по-моему, уместный – с Тремя Французскими Грациями и их боннами Раз, Два, Три, недовольный тем, что Дама с Собачкой удалилась под ручку с Факс. Десекилибрио Креспо оживленно обсуждает с Величайшим Пианистом, Абадом Таманьо и обладателем фальшивого Ордена Почетного Легиона идею фильма с Марией Медейрос в главной роли. Хуанете Альревес (известная тем, что за всю жизнь у нее был один единственный оргазм, а также тем, что в семидесятые годы она приезжала сюда с оппортунистом-барбудо, бородачом, ни разу и близко не видавшим Сьерра-Маэстру, а просто не признававшим бритву из-за микоза, но при этом хваставшим, будто он из числа барбудос и поэтому трахается по-собачьи), организаторша телешоу, которой платят за то, что она хорошо усваивает идеи, а не за то, что она осваивает их, посещает Кубу в миллионный раз в надежде добиться интервью с XXL. Не думаю, что она чего-нибудь дождется, и готова поспорить на лотерейный билет, что у «Поля чудес» в этом отношении шансов больше. Тоти Ламарк и Тита Леграндо вместе с Коварной Румынкой составляют список участников конкурса, одному из которых ближайшего тридцать первого декабря посчастливится, быть может, выиграть путевку, ну, скажем, в Гуанабакоа. Короче, собрались все сливки, хотя не обошлось и без прокисшего йогурта, конечно. Теперь им предстоит двухчасовое ожидание в холле с гранитным полом. Гигантские папоротники, расставленные в залах, должны напоминать горные пейзажи Сьерра-Маэстры. Теперь я понимаю, почему некоторым журналистам так нравится бывать здесь: если гора не идет к тебе, то идешь к ней сам. Между делом они берут интервью у XXL, пишут книги, прозрачные, как горный воздух, под названием, допустим, «Розовая Куба», и вообще они на «ты» с ревополлюционными героями. Через два часа двери наконец распахиваются, и, пройдя через длинный коридор, наши герои видят, как вдали потихоньку выстраивается очередь. Видимо, очередям суждено повсюду преследовать Куку Мартинес. Бедняга полужива от страха, и состояние у нее предынфарктное.

Железная стена, для придания ей вида легковесного алюминия, выкрашенная серебрянкой, автоматически отъезжает в сторону. Можно подумать, она и впрямь легка, как занавеска в ванной. Размеры у нее с орбитальную станцию. Из-за стены является во плоти и крови Сверхвеликая Фигура, разодетая, как на парад, розовощекая, надушенная, как какой-нибудь французский луи;гигантскими шагами XXL направляется к голове очереди. Обратите внимание, что даже язык у нас как-то слегка обессмыслился: ну кто когда-нибудь слышал о голове очереди?В нескольких сантиметрах позади него, явно полагая себя сверхэлегантным, а на самом деле страшно нелепый в своей плетеной шляпе и грубой униформе, довольный тем, что пока ему еще не вставили пистон, следует Старик. Да-да, тот самый, который обычно носит костюмы и ботинки а-ля нью-йоркский мафиози. На мгновение в голове Уана что-то затуманивается, но он приходит в себя вполне профессионально, то есть очень быстро и так, словно все это было не с ним. Но пусть Старик пока побудет в тени, его истинное величие раскроется в следующей главе. Густые заросли папоротников сковывают движения, однако XXL приветствует каждого в отдельности, лично, по ходу дела успевая похвалить чье-то платье, парик, нитку жемчуга или медальон, поощрительно пожимая руку объекту своих похвал. Внезапно он оглушительно пердит, словно бы подтверждая этим залпом истинность своих слов, адресованных прямиком суду потомков. Дресни достаточно, чтобы провонять всю публику. Впрочем, волноваться не стоит, потому что у нас так заведено – если не обсирают тебя, то в любой миг готовься обосраться сам. Даже средь бела дня на голову тебе может свалиться параша.

Закончив обязательное и обязующее торжественное приветствие, толпа красочных персонажей переходит в зал еще более внушительный по размерам, освещенный длиннющими лампами дневного света. В центре зала стоит двухкилометровый стол, уставленный яствами и изысканными напитками. Куке Мартинес кажется, что она попала в сказку – ведь так бывает только в кино, – не без трепета она думает, уж не тайная ли это вечеря?

(Не играй с огнем, обожжешься, я тебя уже сколько раз предупреждала, оставь эти шуточки для другого случая. Тут надо вести себя тише воды, ниже травы. Ни к чему не притрагиваться и не давать притрагиваться к себе. Если идешь в туалет, постарайся там не задерживаться, не смотри по сторонам – кругом камеры. Больше всего я переживаю за Уана, хотя именно он втянул нас в эту переделку. Жизнь порой любит выкидывать фокусы.)

Лично я за него ничуть не переживаю, потому что подлинной жертвой в данном случае оказалась Кука Мартинес. Черт с ним и с его грехами. Пусть сам кует свою карму. Смотри-ка, его уже ищут. Куке Мартинес приходится выпустить руку Уана: двое мужчин в серых с отливом костюмах из того материала, какой раньше шел на рубахи каторжникам и рабочую спецодежду, а теперь, по мнению европейских дизайнеров, является последним писком моды, просят Уана следовать за ними. Вконец упав духом, Кука ищет прибежища среди подруг. Взяв под руки Мечу и Пучу, она подходит к царскому столу, который мнится ей плодом научной фантастики. Мария Регла старается держаться поближе к Фотокопировщице, и обе глазами ищут Факс. Но Факс уже в первых рядах, с тарелкой в руке, и ее за уши не оттянешь от блюда с вареной свининой. Уана отвели в отдельные апартаменты, где XXL вещает иностранным корреспондентам о неслыханном урожае апельсинов, который ожидается на будущий год. По совокупному диаметру цитрусовые превзойдут диаметр земного шара, а сока будет, что воды во всех морях и океанах. Но это только цветочки!

(Да, посмотрим на ягодки. Над флорой и фауной еще успеем пошутковать. Главное теперь, что население, повально страдающее язвенной болезнью, может не страшиться ОРЗ: пусть кислотность подскочит до опупения, зато тонны витамина С пропитают все наши органы – не правоохранительные, конечно, а просто органы тела. Всякий раз приходится вдаваться в пояснения – тут уж никуда не денешься, потому что казенный, канцелярский и разговорный языки у нас перепутались, как хер знает что, и теперь для прогулки в соседний квартал вам придется брать с собой переводчика. Некоторым, конечно, это что в лоб, что по лбу, но правда такова – язык со страшной силой обогащается мета– и матолингвистически.)

Не кто иной, как сам Старик, встречает Уана, который держится весьма уверенно, однако, пожимая Старику руку, замечает, что собственная его рука холодна как лед. Наверное, виноваты кондиционеры, думает Уан. Само дружелюбие, Старик спрашивает своего подопечного, как ему нравится окружающее, чувствует ли он себя свободно, удалось ли ему воссоединиться с прежней семьей, не нужна ли какая помощь. Собеседник отрицательно качает головой. Несмотря на монументальный ледник кондиционера, занимающего целую стену, Уан весь в поту; в нем зреет подспудное непреодолимое желание расквасить волосатый нос Старика. Если у него столько денег, какого хера он не сходит в институт красоты и не выведет эту гадость?

(Мальчик мой, да ты с ума сошел! Ведь Старик упивается тем отвращением, которое вызывает.)

Пепита Грильете, раз и навсегда запрещаю тебе обращаться без моего ведома к остальным персонажам.

(Ну вот, уже и попреки. И это при том, что было обещано посвятить главу мне.)

А я что делаю? Ты думаешь, я уже все рассказала? Ты же сама, стоит мне немного разыграться, бьешь меня линейкой по рукам. Хорошо еще, если линейкой, а помнишь, как ты однажды ударила меня мачете? Конечно, ты у нас такая сознательная, не то что я. А я, между прочим, выкладываюсь как могу и уже геморрой с тобой нажила. Твоя, твоя эта глава, и именно потому, что ты прекрасно справилась со своей ролью – внутреннего цензора.