Инякин заговорил едва слышным голосом, чтоб neрестали звенеть банками. Начал со своего неизменного-присловья: - Значит, так, земля родная…

Кто-то встал, подошел, пошатываясь, к крану, подставил под холодную струю шею. Инякин ждал: о главном судили на трезвую голову.

– Планы пришли, земляки, - сразу и не поверишь. Одно скажу: вскорости вас растрясут. По разным бригадам. Молодняку навезли - гибель. Учить их надо кельму держать в руках. Двигать… - Кого двигать-то?
– донеслось с края скамьи недовольно, с присвистом.
– У вербовщиков сети драны, одних девок ловят. Каменщик восемь часов поклоны бьет. С кирпичом в руке. На ветру. Девкам бить такие поклоны биология не позволяет. Пояснице вред и вообще… титьки обвисают.

– Зо-орок, Гуща. Углядел.
– Инякин произносил слова врастяжку: сердился.
– Откуда термины-то ухватил? Биология! Чисто дОцент какой… Тут не биология помеха. Идеология… Есть она у тебя, хитрована?

Гуща учуял недоброе. В такие минуты он любил прикидываться простачком. И не только в такие минуты. На дне сундучка Гущи хранилась справка на пожелтевшей бумажке о том, что он окончил шесть классов. Но во всех анкетах Гуща писал, будто ходил в школу всего одну зиму: что с такого взять!

Инякин отмахнулся рукой от невнятного бормотания Гущи. Ответил на свой вопрос сам: - Твоя идеология - заплати хорошо!
– Он взглянул на Гущу искоса, полуопустив веко, как бы говоря этим: “И смотреть-то на такого невмоготу”. Борода у Гущи рыжая, растет редкими кустиками, будто выдергивал ее кто с корнем, да недодергал. Лицо испитое, оливкового цвета. Серые плутовские глаза смотрят насмешливо.

Инякин подобрался. Понимал: разом стариков не перешибить. Не разойдутся по чужим бригадам. Надо бы для начала предложить что-то более привычное.

– Я так думаю, - властно и неторопливо произнес он, наперед зная, что начнут сейчас кричать старики каменщики, и потому заранее отметая их возражения, - наступил черед Александра Староверова. У него какой разряд? Пятый? А как он кладет! Видали небось. Хотя и у него еще и молоко на губах не обсохло и в своей жизни он ни одной церкви не склал, ни одного купола не воздвиг, все ж пора ему быть каменщиком первой руки. По-нынешнему, значит, дадим ему шестой разряд.

Иван Гуща чуть не подавился колбасной кожурой. Откашлявшись, он вскричал, как человек, обнаруживший в своем кармане чужую руку:

– С какой такой с-стати? А? За то, что Шурка чумаковских дочек на мотоцикле катает?!

Инякин даже лица не повернул в его сторону. “Колесо скрипучее! Везет не хуже других, но скрипит, хоть вон беги…” .

Но Иван Гуща свое дело сделал.

– Шестой? Шурке?! — прошепелявили из того же угла.
– Да я шестой получил когда? Когда плешь до шеи доползла. Шестой?! Да Шурке свод ни за что не выложить…

Инякин перебил резко:

– Когда будем в Заречье храм каменщика Ивана Блаженного, поперечника, ставить, тебя кликнем. На кой он ляд, свод?

– А знать надо!.. Ну, а арку? Циркульную арку! Шурка? Не приходилось?.. А не приходилось - нечего первый разряд давать!

Силантий, помедлив, положил на стол кулаки, как чугунные ядра старинных пушек.

Тихон Инякин покосился на них, прошипел, оскалив крупные желтоватые зубы:

– Ты сбить не давай себя, старшой. А то пойдет о тебе на стройке слава: сам корову через ять пишет, а помощничков ищет, чтоб и быка через ять писали. Побезграмотнее каких! Молодежи-де он боится как огня.

Силантий убрал со стола кулаки.

Инякин сдвинул в сторону стеклянные банки. Они звякнули, каменщики оглянулись в его сторону; тогда только он успокоенно заговорил о том, что иные из стариков каменщиков не понимают своей выгоды. Ныне дома будут расти как грибы. Хлеба всем хватит…

Гуща перебил его криком:

– Плети-плети речи-то! За наш счет. Вон у Шурки щеки в огне, совестно ему..

Но Шурка вроде не понял намека. В досаде глянул в угол: “Рассвистелся, щербатый. Глушь нерадиофицированная”.

Добродушные выкрики: “Пущай!”, “Вам жалко, что ли?” - потонули в мрачновато наставительном, хозяйском: “Рано, старшой!”

Старшим Силантий был, строго говоря, лишь для своего ученика Александра Староверова. И для девчат-подсобниц. Что же касается остальных….

Бригада Силантия была даже по довоенным временам не совсем обычной. К моменту же зареченской стройки таких бригад оставалось в Москве раз-два, да и обчелся.

“Последние могикане”, - говорили о них. В бригаде Силантия каменщики высших разрядов, или “первой и второй руки”, как они сами себя по старинке называли, все до одного собрались из одной деревни; младшему, вечно небритому, желчному Ивану Гуще, было за пятьдесят.