“Морозца бы!..”

С кладки то и дело доносились бранчливые голоса.

“Морозца бы.,.” - Ермаков натянул на голову капюшон, зябко повел плечами - затекло за ворот рубашки, - прислушался.

Кто-то выкрикивал сверху номера железобетонных плит. Ермаков стряхнул со лба и бровей холодящие брызги, вгляделся. Чумаков! Он стоит внизу, подняв руки над головой и показывая пальцами, чтоб не спутать услышанную им цифру.

“Вот ты где, грабьконтора, -подумал Ермаков, сворачивая к нему.
– Вот ты где, герой-доставала! Так тебя и этак!…

Чумаков был “доставалой” особого рода, Он не любил обивать пороги канцелярий. Шел своим путем - выписывал кому-либо из своих рабочих за аккордную работу в два-три раза более, чем тот заслужил, брал себе излишек и с этим излишком отправлялся в путь…

Коли требовалось побыстрее завезти портальный кран, настелить пути под краном - он отправлялся к знакомому бригадиру из треста механизации - выбивать кран”… с поллитром в кармане.

Не хватало железобетонных блоков - он мчался на бетонный завод - “выбивать блоки”… с поллитром в кармане.

Чумаков считал: главное в его работе - знать кому сказать: “Пойдем пообедаем”. Он так привык к “дергатне” со снабжением, что уж иначе и не мыслил существование строителя.

“Строитель-жилищник - сирота, беспризорник, - говаривал он.
– Его день кормят, два - нет. Ничего не поделаешь, приходится тащить корку хлеба из чужой торбы…”

Вылезая из кабины автомашины с грузом железобетона, предназначавшегося для другой стройки, Чумаков хлопал на радостях по спине Силантия или какого- нибудь другого бригадира: “Ничего, брат. Пока бардак- работать можно!”

.. .Ермаков уж набрал полные легкие воздуха, чтоб обрушить на голову Чумакова брань, от которой прорабы цепенели. Но в это время Чумаков увидел управляющего, шагнул к нему, отбрасывая на плечи брезентовый капюшон.

Лицо Чумакова было зеленовато-серым. Небритые щеки запали за последнюю ночь, казалось, еще сильнее. Веки набухли, покраснели. Он произнес со свистящей хрипотой, хватаясь рукой за горло, перевязанное платком, из-под которого торчала вата:

– Поеду оконные блоки выколачивать.
– Начальник конторы, чувствовалось, был так задерган, измучен, что Ермаков заставил себя - свернуть от него в сторону, пробасив таким тоном, что тот втянул голову в плечи: - С утра - ко мне!

Остановился Ермаков лишь возле дальнего корпуса, переводя дух и оглядываясь.

Дождь словно покрыл все вокруг свежей краской. Рыжие горы глины заблестели. Дорога почернела, казалось- вздулась, как река в половодье, резко выделяясь в желтых, песчаных берегах.

Невдалеке oт нее торчали из воды надраенные до блеска железные пятки бульдозера. Опрокинувшийся в канаву бульдозер был грозным напоминанием всем, кто попытался бы свернуть с дороги.

Ветер гнал по бурой, разлившейся между корпусами воде белые щепки, как по реке. Тянуло промозглой сыростью, которой пропиталось вокруг все, - казалось, даже кирпичи.

– Расейское бездорожье… - произнес Ермаков с ожесточением, переминаясь с ноги на ногу и все более увязая в глинистой жиже.

Картина раскинувшейся перед его глазами осенней распутицы показалась ему значительной, полной глубокого смысла. “Бездорожье!” Оно в эту минуту переставало быть для него лишь жизненным неудобством, оно вырастало в его глазах в символ; этот символ тревожил его сильнее, чем дождь, который хлестал по лицу и холодил за воротом рубашки: он почти перестал его замечать.

Бездорожье - куда не кинь глаз! Все годы так! Во всем виновны не зоты инякины, полудурки чиновные, и те, кто их назначают и берегут, а следствия. Потому виноватых даже в уличных происшествиях не ищут, а назначают. Хулиган - Шурка, еще страшнее - Тонька. Явился кретин с готовым протоколом, ни во что не вникая.

“… провоцирование беспорядков…” Из года в год - лучших - под нож..

Боятся они своего народа до дрожи.

Ермаков рванул ногу, она выдернулась из canora. Ермаков оступился шелковым носком в грязь. Пальцы заломило от холода. Ермаков чертыхнулся, в мыслях прибавилось злости.

А что делать-то? Делать что?! Огнежкины химеры проводить в жизнь?

Он добрался до своего кабинета и, проходя приемную и отряхиваясь, бросил секретарше: - Огнежку!

Секретарша положила руку на телефонную трубку.- Что ей захватить с собой?

– - Голову!

10.

Огнежка вошла - дверь точно сильным ветром распахнуло. Ермакова обвеяло холодноватой свежестью. Свежесть исходила, казалось ему, от замерзших щек Огнежки, от всей ее промокшей одежды - красных, с синим рисунком перчаток, красного шарфа, красной вязаной, шапочки, напоминавшей ему фригийский колпак. Ермаков усмехнулся.