Тоня забилась в угол. Желтоватые полосы из трамвайных окон скользили по ее омертвелому лицу.

– Тебя что, красавица, паралик разбил?
– Ермаков приоткрыл дверцу, в машине зажегся свет, - Ну?! За решетку захотела?!

Тоня, простоволосая, растерзанная, прокричала чуть не плача:

– Нечего со мной, бандиткой, разговаривать! Везите в отделение! Составляйте протокол.

Ермаков оторопело взглянул на нее, пересел на заднее сиденье, оставив дверцу приоткрытой, спросил с тревогой, которую не мог скрыть даже шутливый тон: - Ну, хорошо, допустим, ей, Тоне, не терпится попасть за решетку, у нее там любовное свидание, но зачем она на своих накидывается? Ударила б кого на стороне. Постового, например. Для верности.

У Тони вырвалось:

– Что я, бандитка, что ли, на невинных кидаться?!

– Та-ак! В чем же, к примеру, моя вина?
– Он уставился на широкое, плоское, почти монгольское c приплюснутым точно от удара носом, разбойничье и, вместе с тем , миловидное лицо, с родинкой на пухлой щеке, из которой рос нежным, белым колечком, волосок. Лицо Тони словно горело. Пылало, он не тотчас понял это, самоотречением и той внутренней исступленной верой в свою правду, с которой раскольники сжигали себя в скитах.
– Жить тебе невмоготу на стройке, так что ли?

– Да что там мне?! Са-ашку! Чума одолел. Герои поддельные!

В трест позвонили из милиции. Ермаков был уверен, спрашивают

Тоню, но разыскивали почему-то Александра Староверова. Его ие оказалось ни в общежитии, ни в прорабских. Он явился сам. В кабинет управляющего. За полночь. Спросил, где Тоня. Оказалось, он слышал ее крик, когда Чумаков возле клуба выкручивал ей руки.

” Не “подкидыш” ли, агнец невинный, и Шурку, и Тоню растревожил, подзудил? Знаем мы эти стихийные манифестации! Побоища на Новгородском вече и те, говорят, загодя планировались…”,

Успокоив Александра, Ермаков запер его в своем кабинете: До утра. Чтоб милиции не попался на глаза.

Утром он приехал в трест на час раньше. Александр спал на кожаном диване, свернувшись клубком. Губы распустил. Ладонь под щекой. Мальчишка мальчишкой.

Шофер Ермакова, пожилой, многодетный, в потертой на локтях ермаковской куртке из желтой кожи, которая доходила ему до колен, расталкивал

Александра, наставляя его вполголоса:

– Говори: “Ничего не помню, потому как выпивши был”.

Ермаков распахнул настежь окно, показал Александру на кресло у стола.

Тот застегнул на все пуговицы свой старенький грязноватый ватник, поеживаясь от сырого осеннего воздуха, хлынувшего в комнату. Оглядел кабинет. Мальчишечьи губы его поджались зло: похоже, ему вспомнилось не только вчерашнее, но и то, как он сидел некогда в этом же кресле и, робея и пряча под столом сбитые кирпичом руки, спрашивал Ермакова, правы ли каменщики, прозвавшие его фантазером. Неужели нельзя начинать стройки с прокладки улиц? Вначале трубы тянуть, дороги; если надо, и трамвай подводить…

Ермаков начал шутливо. Как и тогда. И почти теми же словами: - Опять, Шурик, свои фонари-фонарики развесил?

… Александр вцепился в подлокотники кресла, выдавил из себя: - Нам с Некрасовым тут не жить. Рассчитывайте. Поеду… куда глаза глядят.

Ермаков вышел из-за стола, присел в кресле напротив Александра, как всегда, когда пытался вызвать человека на откровенный разговор.

В это время в дверь постучали. Секретарша доложила: пришли из милиции.

– Говорят, по срочному делу!

Ермаков попросил Александра подождать в приемной. Перебил самого себя:

– Впрочем, нет!.. Вначале мы сами разберемся что к чему… - Он отвел Александра в боковую крохотную комнатушку, где стоял обеденный стол и лежали гантели (комнатушка пышно величалась комнатой отдыха управляющего).
– Повозись с гантелями. Хорошо сны стряхивает. Когда понадобишься, кликну.

В кабинет вошел болезнено худой, желтолицый юноша с погонами сержанта милиции; в руках он держал тоненькую папку с развязанными тесемками. Он не то улыбнулся Ермакову, своему недавнему знакомому, не то просто шевельнулись его худые, плоские, точно отесанные плотницким рубанком желтые щеки..

– Опять нашествие хана Батыя на трест?
– мрачновато произнес Ермаков, протягивая руку.
– Садитесь.

Сержант был следователем отделения милиции, которое два месяца назад разместилось в одном из новых корпусов. Он спросил, был ли вчера Ермаков в клубе.

– Ну?
– хмуро пробасил Ермаков, давая понять юноше, что они находятся не в кабинете следователя.

“Хан Батый” улыбнулся, отчего его желтоватое лицо вдруг растянулось вширь, казалось; чуть ли не вдвое, положил на стол папку, на которой была наклейка с надписью черной тушью “начато” и сегодняшняя дата. Он рассказывал, глядя куда-то в окно и время от времени бросая на Ермакова испытующий взгляд: