Однако мы полны энтузиазма, не сдаемся и на вопрос, говорим ли мы по-английски, с пренебрежением пожимаем плечами. Говорю… Да я сонеты Шекспира перевожу с закрытыми глазами.

Почему так часто на вопрос: «Знаете ли вы Ивана фон Козявкина, Владимира Владимировича или сэра Элтона», мы с воодушевлением отвечаем: «Конечно!», при том, что, естественно, ни малейшего представления ни о ком из них не имеем и только о фон Козявкине что-то слышали от попутчиков в метро. Почему мы «смотрим» фильмы, которые никогда не видели, и с умным видом критикуем книги, о существовании которых и не догадывались? Почему?Потому что хотим быть лучше. Почемухотим быть лучше? Потому что не уверены в себе. Почемуне уверены в себе? А вот на этот вопрос вам через много лет, возможно, ответит ваш психоаналитик.

Наукой доказано, что самые страшные войны происходят не на полях сражений, а в головах. Именно там мы трясем шашками, терпим разгромные поражения и одерживаем впечатляющие победы. Всегда знаем, что мгновенно сказать в ответ обидчику, как отбрить нахала и уничтожить пятнадцать претендентов на одно непыльное рабочее место. Но вот в жизни… В жизни всегда найдется кто-то умнее, смелее, предприимчивее, удачливее, моложе, сильнее, способнее. Попадаются настоящие таланты и даже гении, на фоне которых мы выглядим бездарно, как картошка. И, зная об этом или просто боясь этого, мы все подправляем и подправляем собственный образ, заставляя других поверить в то, что мы ого-го какие фрукты. И дай бог, чтобы нам самим от этой уверенности перепало.

Но случаются счастливые исключения. У меня есть знакомый, который на вопрос: «Говорите ли вы по-французски?» спокойно отвечает: «Ни слова». Ему пускают пыль в глаза, рассказывая, на каких курортах Баден-Бадена и Майами отдыхали, а он слушает, кивает, а потом вставляет: «Ой, а у меня такая малина в этом году выросла в Перхушково, вы не поверите!» Он не смеется над глупой шуткой, не стелется перед людьми, которые ему не нравятся, и заявляет, что хочет получить за работу ту сумму, которая кажется правильной ему, а не работодателю.

Я не знаю, как у него этому научиться, но точно знаю, что учиться надо обязательно. Потому что у меня до сих пор становится нехорошо на душе, когда кто-нибудь страшно самоуверенный и надутый произносит в адрес неизвестного/ой: «Ой, я вас умоляю, да кто он/она такой/ая…» И мое сердце сжимается от обиды и ужаса, что кто-то может сказать подобное и обо мне… И я готова врать, что на три сантиметра выше своего истинного роста, что знаю больше языков, чем на самом деле, что я смотрела все фильмы Фассбиндера, прочитала «Улисса» от корки до корки и все поняла. А когда кто-то случайно или намеренно ловит меня на лжи, я беру в руки двустволку и отстреливаю ему голову!

Опять вру. Не беру и не отстреливаю. Потому что никак не могу нащупать здоровую середину между тряпкой и убийцей и стать, наконец, самой собой – веселой, иногда рассеянной, чуть с приветом, немного ленивой, порой стеснительной и довольно симпатичной невротичкой в самом расцвете лет! Но я не безнадежна. Я работаю над собой!

Чего и вам желаю.

Помню, как моя знакомая безутешно рыдала у меня на плече.

– Нет… Это невозможно… Дрянь! Тварь! Гад! Опоссум! Бросил меня… Нет, ты представляешь? Ушел… Я не могу… К двадцатилетней телке… А я… А мне… Нет, ты не понимаешь! Мне целых тридцать семь!!! Я старуха! Все пропало! Жизнь кончена!

Глядя на то, как убивается тридцатисемилетняя «старуха», вчерашняя жена опоссума, я затосковала.

Почему в нашем обществе век женщины так короток? Бывает, собираясь на выход, я пробегаю мимо включенного телевизора и порой с чулками в зубах замираю перед экраном. Я глазам своим не верю, когда в каком-нибудь телешоу вижу потухшую, оплывшую, нечесаную и неухоженную дамочку, которая в процессе дискуссии сообщает, что ей целых неодолимых тридцать семь лет, что жизнь прошла стороной и после третьего развода и второго ребенка нет никакого смысла наворачивать посеченные и поредевшие пряди на бигуди! Что, дескать, она выбраковка. По возрастному принципу.

Когда я понимаю, что вся жизнь таких женщин, а их – тьмы, вмещается в промежуток примерно между семнадцатью и двадцатью семью годами, а после этого немедленно подступает неприличная старость, мне хочется влезть в телевизор и огреть хотя бы одну из них сковородкой по голове – авось очнется!

Да что же это за наваждение такое! Почему в фильме, неважно каком – современном, героиня Шарлотты Рэмплинг, которой под шестьдесят (!), с легкомыслием институтки предается любовным утехам, и в ее прекрасных глазах не вспыхивает и тени сомнения в том, что она «бабушка» и ее место не в постели с юным незнакомцем, а в кресле-качалке под пледом…

Почему Мадонна, которой твердый полтинник, с ехидцей говорит в интервью: «Да, мне пятьдесят, а я как новенькая!» Ага, видали мы эту «новенькую» – ботокс, ботокс, немного пластики и очень много фотошопа. Но ведь дело не в том, как она выглядит, а в том, что бессмертная итальяночка до сих пор ведет себя, как девчонка! И ее бывший муж, на десять лет, кстати, ее моложе, смотрелся рядом с ней старикашкой в своей английской кепке. А ей, пантере секса и гиене предрассудков, – все по барабану!