Р а ф и к бойко заколесил по асфальту, а Фарст Кибел повернулся к сочинителю.

— Опишите, опишите этот ГУЛАГ в романе, — сказал он. — Пусть грешники знают о том, куда попадут после земной жизни. Возмездие непременно их настигнет. Вот и сейчас мы догоним колонну тех, о ком недавно говорила вам супруга. Помните про киоски на Новом Арбате, где торгуют макетами интимных женских и мужских прелестей?

— Помню, — кивнул Станислав Гагарин.

— Тогда смотрите… Вот что ждет этих продавцов по завершении жизненного пути.

Ведомый дьяволом р а ф и к приближался к колонне. Теперь было уже видно, что гнали ее веселые, резво скачущие на высоких копытах черти, облаченные все как один в красные плавки.

Вооруженные длинными бичами, черти конвоировали абсолютно голых людей, которые тащились, спотыкаясь, по асфальту по четыре грешника в ряд.

В основном это были мужчины, но попадались среди них и женщины различных возрастов.

На шее каждого из них болталась гирлянда искусственных мужских членов и женских… Ну, этих самых, одним словом, г е н и т а л и й, если по-научному выражаться.

— Лихо, — покрутил головой Станислав Гагарин. — Но справедливо… Обязательно Вере расскажу. Уж очень она возмущалась!

Черти, завидев приближающийся р а ф и к, согнали колонну в сторону, на обочину асфальта, и теперь забавлялись тем, что ударами бичей старались достать гениталии грешников, не те, что надели им на шеи, а их собственные, настоящие, весьма чувствительные к любому удару.

Торговцы непотребностями на э т о м свете терпели теперь адские муки на т о м. Они вопили от боли, каждый удар достигал цели, пытались прикрыть руками чувствительные места, вертелись на месте, но искусные конвоиры-черти доставали их бичами, весело заливаясь хохотом и со спортивным азартом настигая очередную жертву.

Перед тем, как войти в помещение, его Станислав Гагарин счел поначалу лабораторией, симпатичная в е д ь м о ч к а предложила им, Агасферу и писателю, облачиться в белоснежные и даже накрахмаленные халаты.

Здесь, в напоминавшем некий НИИ здании было прохладно и тихо, пахло лесной свежестью, послегрозовым озоном и некоей домашностью, что ли… После идиллического камина с инквизиторскими орудиями в нем и сладострастным, и садистским щелканьем бичей на пустынной дороге атмосфера нового объекта настраивала на интеллектуальные ощущения от предстоящих контактов с пусть и дьявольской, но учёной общественностью.

— Общественности не будет, — разочаровал писателя Фарст Кибел. — Справимся и без учёных сатанинцев.

Он поднял перед массивной дверью руку, коснулся ладонью поверхности, и дверь разделилась на две створки, которые разъехались, будто в лифте, в разные стороны.

Интерьер комнаты, в которую они вошли, был типично лабораторным. Поблёскивающие экраны осциллографов и дисплеев, неведомые счетчики и колбы с бурлящей жидкостью, стеклянные трубки и непонятного назначения трубопроводы, изготовленные из непрозрачного материала, рубильники и пучки электрических кабелей различного сечения, мертвящий свет люминесцентных ламп, закрепленных на подволоке, стерильная чистота и дух господства сверхточных измерений, поисков экспериментальной, недоступной простому смертному истины.

В центре лабораторной комнаты, на опутанной проводами и стеклянными трубками подставке-тумбочке находилась человеческая голова.

Сверху на голову был опущен металлический колпак, навроде того, в который женщины в парикмахерской прячут прически, и потому Станислав Гагарин сразу и не узнал эту странную, явно существующую отдельно он туловища женскую голову.

Голова была живая.

Развернута она была так, что от входной двери виднелась в профиль. Но когда Вечный Жид, дав писателю время несколько освоиться, подвел его к зловещему лабораторному экспонату, Станислав Гагарин вздрогнул, встретившись взглядом с горящими от ненависти и бессильной злобы глазами собственного, правда, бывшего уже коммерческого директора.

Голова Федотовой узнала председателя.

Лицо головы исказилось, она быстро-быстро задвигала губами, силясь произнести некие слова, но попытки были тщетными, ничего, кроме шипения породить голова не сумела.

— Речевой аппарат отключен, — бесстрастным голосом гида сообщил Агасфер. — Говорить эта грешница не может… У нее совершенно иной удел. Смотрите!

Рядом с тумбочкой-подставкой, на которой покоилась голова, примостился столик пониже. На нем лежала правая рука Федотовой, охваченная паутиной проводов и разнообразного назначения сервоприспособлений, рычагов и передаточных механизмов.

Рука, которая существовала сама по себе, держала в руках вечное перо. Время от времени, рука дергалась. Под нею протягивалось бесконечное полотно бумаги, где-то разматывался рулон, бумага проходила под рукой, а рука зажатым в ней в е ч н ы м пером выводила некие слова.

Снова рывок, новое бумажное поле — и вновь жуткая в собственной отделенности от человеческого тела рука выводит т и п о в у ю фразу.

— При жизни хозяйка этой руки попала под электричку, — пояснил Вечный Жид. — Попала, прямо скажем, неудачно. Целыми остались правая рука и голова. Остальное, извините, обыкновенный форшмак, не подлежащий восстановлению. В таком виде это месиво и попало сюда, дав заботу руководству подземного ГУЛАГА. И вот до чего додумались местные изобретатели-умельцы. Прочитайте, какую фразу выводит и будет выводить в е ч н о эта несчастная!