Товарищ Сталин сунул в рот мундштук погасшей трубки и дважды б у д т о затянулся дымом из нее.

Вера Васильевна с неким о с о б ы м, ранее не наблюдаемым у нее писателем чувством смотрела на Станислава Гагарина.

— Так что там Лейбниц? — разрядил паузу Зодчий Мира.

— Число, по Лейбницу, совокупность единиц, — сказал писатель, — а человечество, по Станиславу Гагарину, совокупность личностей…

— Резонно, — отозвался Вечный Жид. — И что же дальше?

— А далее следует, что человечество — коллективная личность. И если классовая теория отвергает личность как таковую, более того, зачеркивает ее во имя интересов того или иного класса, то чтой-то неспокойно в Датском королевстве… Разве не так?

— Так, партайгеноссе сочинитель, — отозвался вождь. — Но с классовой, понимаешь, теорией вовсе не просто. Нельзя заключить однозначно: либо теория классовой борьбы безупречна, либо ее, борьбы этой, не существует, понимаешь, в природе.

— Я читал Лейбница, пока готовился к роману «Дети Марса», — пояснил сочинитель. — Роман о психологии военных, уничтожающих оружие, о ракетчиках-ликвидаторах. Побывал уже на полигоне Капустин Яр, в Сарнах, в Лесной… Лично подрывал ракеты СС-20, славные п и о н е р ы. В Америку собирался поехать в ранге наблюдателя.

— И отчего же, папа, не поехал? — спросила Елена.

— Ты ведь должна понимать. Началась эпопея с «Отечеством», готовилась к выходу первая книга, еще в Воениздате. Ради этого остался дома… А в январе 1989 года записывал в дневник характеристики героев, их имена и сюжетные повороты.

В частности, там есть и слова Лейбница о том, что форма есть начало движения в собственном теле. А свобода и сама произвольность свойственны только уму. Отсюда и мой собственный вывод:

— Позвольте напомнить вам также слова Сократа…

Взоры сидящих за столом обратились к Николаю Юсову. Станислав Гагарин смотрел на зятя с некоторым удивлением: Сократа при нем Юсов еще не цитировал.

— Благо и красота — вот что по-настоящему скрепляет, образует и поддерживает Мир, — торжественно продекларировал бывший летчик-терминатор.

— Неплохо сказано, — отозвался Фарст Кибел. — Сократ — достойный человек, майор… И помните, что многим из того, что было присуще афинскому мудрецу, обладает ваш отец по закону — писатель Станислав Гагарин.

— Мы его любим не только за это, — несколько в дурашливой манере ответил, ухмыляясь, Николай Юсов.

«Засранец, — беззлобно выругал зятя сочинитель, — Козерог чертов…»

Летчик-истребитель, бывший в недавнем прошлом первым заместителем председателя, а ныне предприниматель первой волны родился пятнадцатого января и упрямым был вроде ишака.

«Ешак — он и в Африке ешак», — улыбнулся про себя сочинитель, вспомнив легендарные «Двенадцать стульев».

— А вот ваше обращение к Лейбницу симптоматично, — повернулся Вечный Жид к Станиславу Гагарину. — Что вас привлекло в нем в первую голову?

— Видите ли, Фарст Кибел, читая Лейбница, я понял, что философ не в силах вырваться из д е и с т с к и х стереотипов, утверждающих существование Бога в качестве безличной первопричины Бытия, но Лейбниц, тем не менее, наделяет собственного Бога, уже обладающего интеллектуальной функцией, высшими прерогативами ч е л о в е ч е с к о г о духа. И суть этого Бога в доведенных до абсолюта высших возможностях человека.

Именно этим Лейбниц загнал себя в тупик.

— Так ли? — лукаво вопросил товарищ Сталин. — Неоднозначный, понимаешь, нужен подход.

— Верно, — согласился писатель. — Точнее будет сказать: Лейбниц показал путь из тупика. Только вот самому выйти из него Лейбницу не удалось. Ему помешала принадлежность к христианству, оно заманивало умных людей прошлого и продолжает сужать кругозор честных людей Смутного Времени, в том числе, увы, и многих отечестволюбов, рядящихся в богостроительские тоги.

— Все может и должно быть объяснено п р и ч и н н о, говаривал Барух Спиноза, — подал реплику Николай.

— Когда он сие г о в а р и в а л, майор, он был уже, понимаешь, не Барухом, а Бенедиктом, — проворчал Иосиф Виссарионович.

Летчик-предприниматель поднял шутливо руки. Сдаюсь, мол, товарищ Сталин, неглубокий я, поверхностный знаток философских премудростей.

— Готовясь писать роман «Дети Марса», я записал пятого января 1989 года в дневнике:

«Мой собственный интерес к новому роману повысился за счет возможности создавать в нем собственные философские и психологические идеи».

— Похвальное стремление, — заметил Вечный Жид.

— С той поры, папа, ты уже столько моделей насоздавал, — с неким упреком произнесла дочь, — что подумать страшно, аж жуть… А кто о них знает?.. Когда ты «Вторжение» дописал? В мае девяносто первого! А где роман? Кто его читал?