Шрифт:
И я снова завёлся и побежал к правительству.
– Что? Что? – кричал я. – Что это за идея использовать неплатежи для взаиморасчётов? Что это за идея считать долг Родине своей зарплатой, а армии не показывать противника уже десять лет?
А тут сзади завелись вы.
– Это я ему сказала, ставь здесь батареи, повесь там радиолу, и видите, как хорошо.
Все, все, все, все… Слишком много.
Такое количество идей тазепам не берёт! Дормидрол в вену. Кровь вниз. От мозгов к ногам. И я принимаю смелое решение заткнуться внутренне. Перестаю подключаться. Мысленно я в стороне. Ни Кремль, ни вас, моя радость, не успеваешь поцеловать в задницу, как там уже чей-то зад, кто-то уже целует.
И тут я с содроганием узнал о переводе государственного транспорта в частные руки без права пользования на местах, а вы в это время придумали хлорофилл и глазное дно. И сто раз напоминали о том, что вы предупреждали…
Простите, ай донт ноу, ай гоу ин Yugoslavia partizanen in the Bosnia and Gerzogovina.
Бесконечно целую и крепко жму ваше горло, моя последняя.
Ваш Кутюрье по матери.
Your boyfriend Michael.
На помойке [1]
1
У нас не было мусорных баков во дворах. Дворы объезжала помоевозка. Под колокольный звон мы выбегали с вёдрами.
– Простите, где лучше всего знакомиться с одесскими дамами?
– На помойке.
– Не понял.
– Там такие дамы. Такие красавицы. И уже полуодетые. Уже в домашних тапочках и халатах, и суетиться не надо. Всё чётко по звонку. И думать не надо.
Постучал ведром по машине:
– Что-то я Вас раньше не видел. Вы недавно. А Вас как зовут? Ой! У Вас прилипло. Вы вчера арбузик ели? Мы тоже ели. Давайте я поколочу. Вот! Здесь можно сильно! Вот… Теперь ополоснём… А я – Михаил. Ну, до свиданья…
– Кстати, машина здесь в одиннадцать. Они звонят… Вам не слышно. Бедненькая. Так можно в собственных отходах задохнуться. Я не дам. Зайду за Вами. Вот и я. Уже звонили. Я с ведром… И Вы уже с ведром. Боже, как Вам идёт это ведро! Это вечернее? А я в галстуке… Мне привезли… О! Вы на высоких каблуках. Позвольте, я два ведра, а Вы проводите меня. Да, Вы правы… А что они скажут?.. А увидев Вас на каблуках… А меня в светлом костюме… Что они скажут… А мы скажем, что это наши общие помои… Нет. Рано… Мы поменялись мусором… Нет… не поймут.
Шёпот: «Как вырядились, ненормальные, и мусор специальный подобрали. Он нашёл коробки от «Розы Люксембург». Она – обёртки от духов. Они что, не едят? Смотри. Пошли, сцепившись вёдрами. Он под ведро её схватил. Обнял ведром… А что тут страшного? Когда в ведре духи. Это роман помойный. Мусорная драма».
– Так как зовут Вас?
– Марианна.
– Я – Михаил.
– Я знаю.
– Я знаю, что Вы знаете. Так я звоню Вам завтра?
– Нет телефона.
– Нам позвонят с мусоровоза, любимая.
– Тс-с! Ведро в ведро и кто нас разлучит?
Наблюдатель
Кто рыбок любит наблюдать в аквариуме, кто – зверушек в зоопарке, я баб люблю наблюдать.
Как ходят, как передвигаются…
Очень успокаивает.
Задумчивые есть какие-то, тоже лежат себе.
А есть, что бегут, не стоят никогда, всё время крутятся, не присядут.
Между собой стрекочут.
Сидят некоторые. С книжкой даже. Но это редко.
Больше – вдвоём, втроём.
В причёсках такие есть.
Мех вдруг вот здесь, здесь или здесь. В общем, там, где у неё его не ждёшь.
Или вдруг пуговка или булавка. Ну это, конечно, мужики им воткнули, они носят.
В чулках бывают. Даже летом. Мужики надели, они и не снимают.
И перебегают, знаешь, так озабоченно. Так и кажется, что знает куда. Так деловито бежит, бежит, значит, там наткнётся на что-нибудь – обратно бежит тоже деловито-деловито. Пока не наткнётся. Тогда поворачивает и в третью сторону бежит. Ну полное впечатление, что знает куда. Но если пунктиром составить сверху – беспорядочное движение. В магазин забегает, вроде знает, зачем. Ну ткнётся туда-сюда – выбегает и дальше бежит.
А в капюшонах которые, вот им всегда кричат – не слышат и не видят, только впереди себя. Два капюшона если встретились посреди дороги – вообще ничего не видят, хоть дави их мусоровозом. А чего: им тепло, окружающих нет.
Мужики тоже, когда чулки носили в ХVI веке, бегали всё время. А вот брюки надели – как-то успокоились. Теперь эти всё у них переняли и бегают, бегают.
А подойдёшь – убегают. И погладить себя не дают. Она, конечно, страдает, если её гладят или там щипают, но если поймал, держишь крепко, то уже гладишь, гладишь… Пока не вырвется. А зачем вырываться, зачем? Ну понимает же, что гладить будут, далеко не убежишь. Так нет, вот этот пусть гладит, а вот именно этот – нет.