Семен едва не опоздал. Дивчина в цветастой косынке — красные маки по зеленому полю — уже навешивала на дверь почты увесистый замок.

— Погоди, красавица! — окликнул ее Семен. Эту дивчину на почте он видел впервые, всеми делами здесь правил пожилой почтарь — белорус, прозванный за свой увесистый нос дядькой Бульбой. — Ты никак запираешь?

— А бачите, так чего ж пытаете? — спросила дивчина, не оглядываясь.

— Смотри какая строгая! — решил пошутить Семен, чтобы не сердить дивчину. — А куда спрятала ты дядьку Бульбу?

— А до себе пид спидницу, — огрызнулась дивчина: у нее все еще не ладилось с замком.

Она стремительно обернулась и замерла в изумлении: кто мог подумать, что с ней говорит сам начальник заставы!

— Ох, извиняйте! — Лицо у дивчины цветом слилось с красными маками на платке.

— Извиняю, — миролюбиво сказал Семен, спешиваясь. — Только ты не спеши закрывать. Сперва вот мою телеграмму передай. Срочно. Очень тебя прошу.

Он протянул девушке листок бумаги с текстом телеграммы, помог снять замок и пошел вслед за ней в помещение почты. Здесь стояла духота: за день крыша накалилась от солнца. Резко пахло клейстером, расплавленным сургучом, химическими чернилами.

Дивчина схватила деревянную трубку висевшего па стене у окна телефона, крутанула ручку.

— Але, Груша, будь ласка, прими телеграмму, — затараторила она и тут же стала отчетливо, по слогам передавать текст. — Ой, мамочка, да хиба ж у нашем селе своих дивчат нема?! — вдруг воскликнула она, по-бесовски метнув взгляд на смущенного Семена.

Теперь пришла очередь покраснеть Семену. Он стойко выдержал насмешливые комментарии к своей телеграмме и дождался, пока девушка вслух проверила текст, повторенный по телефону Грушей.

— Вот и полетела, голубонька, теперь не возвернете, — повесив трубку, с неожиданной грустью вздохнула девушка. — И куда кличете свою Настю?

— Знал бы вас раньше, может, и не кликал бы, — весело сказал Семен. — А теперь чего ж не позвать? Вы вот живете здесь, не боитесь?

— Так то я, — неопределенно ответила девушка, так и не решившись пояснить свои слова. — Разрешите зачинять? — уже бойко и, как прежде, насмешливо спросила она.

— Разрешаю! — в тон ей ответил Семен.

Он взял у девушки массивный черный замок и ловко навесил его на дверь.

— Теперь всегда буду вас с заставы гукать, чтоб зачиняли, — лукаво сказала девушка. — Пока Настя не приихала.

— Согласен, — улыбнулся Семен.

— А на свадьбу покличете?

— Это уж точно. Считайте, что я вас уже пригласил. Вот только имени вашего не знаю.

— Ольга.

— Хорошее имя. Была когда-то такая княгиня Ольга. По истории не проходили?

— Проходила. Только для вас наикраще Настя. Аж из Приволжска кличете.

Пора было возвращаться на заставу. Хлебников тревогой изойдет, да и перекусить не мешает перед бессонной ночью на границе. «Куда ни кинь — все клин, — подумал Семен, переводя коня с шага на рысь. — Все против ее приезда — и отец, и Хлебников, да вот и эта туда же. Выходит, все правы, а я не прав? Еще и от Смородинова влетит. Все равно — пусть едет! И поскорее!»

Сейчас, когда телеграмма была послана, Семен понял, что каждый день до тех пор, пока не приедет Настя, будет для него бесконечно длинным и мучительным. Зато какое немыслимое счастье придет к нему, когда он встретит ее на станции и примчит к себе!

Вернувшись на заставу, Семен наскоро пообедал. Домой идти не хотелось, и он прилег на койке в канцелярии, поверх одеяла, туго обтягивавшего плотно набитый ржаной соломой матрас. Сон не шел к нему. Он мысленно представлял, как усталая почтальонша вручает удивленной Насте телеграмму, как та читает ее и вскрикивает от радости и, наскоро собрав чемоданчик, бежит на вокзал, забыв даже попрощаться с подругами. Как едет в поезде, самом медленном поезде, какой только бывает на свете, как клянет каждую остановку и медлительный паровоз. Незаметно для самого себя Семен задремал, и приснился ему стремительный, как росчерк молнии, сон, совсем непохожий на то, как он представлял себе вручение телеграммы. Настя, не читая, с яростью изорвала телеграфный бланк в мелкие клочья, они понеслись над ночным городом, словно хлопья снега в лютую метель… Тут же клочки телеграммы превратились в звезды, ярко вспыхнувшие в небе, Семен пытался схватить рукой хоть одну из них, но не смог дотянуться. От горького сознания своего бессилия он застонал и открыл глаза. В канцелярии стоял полумрак. Старшина заставы Мачнев, заслонив окно грузноватым, раздобревшим телом, тряс его за плечо.

— Товарищ лейтенант, а товарищ лейтенант…

— Чего тебе? — сердито спросил Семен, но тут же, очнувшись от неприятного сна, вскочил на ноги. — Фомичев готов?

— Готов, товарищ лейтенант. Моторы на том берегу считайте уже час, как фырчат. Танки это.

— Пусть пофырчат, — проверяя пистолет, сказал Семен. — Еще что?

— А так все нормально, — ответил Мачнев, неловко переминаясь с ноги на ногу так, что скрипели, прогибаясь, половицы.

— Учти, старшина, ремонт полов за твой счет, — в шутку пригрозил Семен. — Ты своим сорок пятым размером скоро весь этот дворец подведешь под капитальный ремонт.

— Да вот еще, тоже мне помещики. Стены сложили — пушкой не пришибешь, а полы — балеринам по ним порхать.

— Ну, тебя ничем не проймешь, — усмехнулся Семен. — Поехал я. На левый фланг, до трех ноль-ноль. Учти, вся застава на твоих плечах, в случае чего — немедля докладывай Хлебникову и в отряд.

Мачнев не торопился повторять приказание, и это удивило Семена.

— Тебе что, не ясно? — в упор спросил Семен.

— Товарищ лейтенант, — половицы еще сильнее заскрипели под мощными ногами старшины, — разрешите и мне с вами?