Секретарь подал голос со сцены:

— Голосуем. Поднимайте руки. Я хочу сказать, те, кто «за», поднимайте руку.

Руки подняли все.

— Единогласно.

Он поставил закорючку в блокноте.

— Все мы здесь против одного, — сказал Карим. — Мы против…

— «Львиных сердец», — крикнул кто-то из зала.

— Мы против любой группировки, которая не с нами, — сказал Карим.

И это было принято.

Музыкант попросил, чтобы его группа стала официальной музыкальной группой «Бенгальских тигров».

— Будем рассказывать про нас народу. Типа «ты с нами, парень»?

Вопрошатель снова встал:

— Чем мы будем заниматься?

Он пересел во время перерыва, и теперь Назнин разглядела, что на лице его появилось опасное выражение: он горел энтузиазмом.

— Мы за «то», мы против «этого». Мы что, собрались для дебатов?

В зале раздались смешки, но напряжение Вопрошателя не ушло. Этот человек тощ и голоден. Одежда висит на одних костях, словно плоть — слишком дорогое удовольствие, словно всего его поглотила страсть. Единственная роскошь у него — нос, большой и какой-то неаскетичный, несмотря на твердость и заостренность.

— Чего мы хотим? — спросил Вопрошатель. — Действия или дебатов?

Карим пресек смех:

— Номер три. Выбор Комитета. — И посмотрел на Вопрошателя.

— Если выберут меня, действовать начнем сразу же.

Секретаря избрали Секретарем. Никто больше не претендовал на эту должность, но паренек во время голосования переживал по-настоящему. Потом поправил штаны, словно препоясывая чресла.

На должность председателя претендовали двое: Карим и Вопрошатель. В голосовании шли рядом. Девять за Вопрошателя, десять за Карима. «Благодаря мне он выиграл», — подумала Назнин. Как это все-таки важно. Она подняла руку, а могла бы и не поднять, и изменился ход событий в мире, о котором она вообще ничего не знала.

Вопрошатель вышел к сцене, забрался на нее. Изо всех сил пожал Кариму руку, они похлопали друг друга по спине. Назнин поняла, что теперь они ненавидят друг друга. Затем Вопрошатель предложил себя на должность Казначея и тут же был на нее выбран.

Воздух в зале колебался: собрание подходило к концу. Десятки мелких поправок, ожидание великого действия. Секретарь помахал блокнотиком:

— Подождите, подождите. Еще не всех выбрали. Нужен Духовный лидер.

Он спрыгнул со сцены, вытащил пожилого мужчину и заставил его подняться на сцену. Назнин увидела, что на ногах у мужчины плоские сандалии с открытым верхом и белым искусственным цветком на пятке: женские. Имам появился в их районе совсем недавно. Он постоянно облизывал губы и улыбался. И не имел ни малейшего представления, что здесь происходит. За него тоже проголосовали.

Карим приходил со связками джинсов и неподшитых платьев через плечо. Садился на ручку кресла и говорил. Если звонил телефон, больше не выходил в коридор. Иногда речь шла о листовках и отпечатанных партиях, о собраниях и пожертвованиях. Иногда голос у него становился мягким и ускользал, и тогда он закрывал телефон и бормотал:

— Волнение и нервы. Вот чем все закончилось.

Карим рассказывал ей о мире. И Назнин поддерживала разговор:

— Да ты что?

От услышанного ей становилось стыдно. Она узнала о своих братьях и сестрах мусульманах. Узнала о том, как их много, как все они разрознены и как страдают. Узнала о Боснии.

— Когда это было?

В то время ему было не больше четырнадцати-пятнадцати. Рядом с ним ей становилось стыдно. И интересно.

В стране под названием Чечня на то время шел джихад. Карим читал ей из журнала: «Если будет на то воля Аллаха, вы встретитесь с моджахедами в сердце матери Руси, не обязательно в Чечне. Если будет на то воля Аллаха, мы будем владеть вашей землей». Он протянул ей тонкие журнальные листки в доказательство.

— Это борьба всем миром. Господи. Везде нас пытаются принизить. Мы должны дать ответ. Хватит молчать.

В руках у него был английский журнал с английскими словами на обложке. Он спросил:

— Прочтешь?

Она покачала головой:

— Амар ингреджи пода шаманьо. По-английски я читаю совсем чуть-чуть.

Он оставил ей брошюрки на бенгальском. Одна называлась «Свет», другая — просто «Умма». Шану никогда не предлагал ей читать. И зачем вообще все его книги? Вся эта его дремучая история.

Назнин оставила брошюрки на столе, чтобы их увидел муж. «Не один ты такой образованный». Но, услышав, что он пришел, спрятала. Следующие несколько дней были наполнены сладкой и грустной тайной. Каждую строчку она ласкала взглядом, чувствуя, что в этих словах растворен Карим.

Непонятно было одно: в чем состоит мученичество за веру.

— Но ведь Аллах это не разрешает.

— Это не самоубийство.Это война.

Она узнала о Палестине: «Они выходят на марш протеста, если убит ребенок. Возвращаясь домой, несут тело следующего».

Все это причиняло боль. Назнин стало понятно, как в сравнении с этим мелки ее прогулки по канату от дочерей к отцу и обратно, ворох куда-то летящих мыслей и волнения за сестру. Теперь понятно, откуда внизу живота ноющая тяжесть вожделения: на самом деле это скорбь, и по ночам она теперь читала об оккупантах и сиротах, об интифаде и группировке ХАМАС.