Шрифт:
Все это время Назнин чувствовала, что сзади — ангелы. Она дернула плечами. Вспомнила о Кариме. Ангелы это отметили. Она почувствовала раздражение. «Я не просила его приходить ко мне в мыслях». И это отметили.
Во вторник отсчитала ему двадцать пять юбок. Карим нагнулся за ними, его плечо прошло на расстоянии тончайшего волоска от ее плеча.
Она ничего не решает.
— Кое в чем, — продолжал Шану, — их не стоит обвинять.
Из торгового центра доносились звуки ситара и табла [51] , запах благовоний. На выходе трое мужчин громко обсуждали свои колени — либо они вообще глуховаты, либо в разговоре друг от друга оглохли.
51
Табла — индийский барабан.
Шея у него, думала Назнин, что надо. Не слишком массивная и не слишком тощая. Еще он богобоязненный. Сильнее, чем ее муж.
В этих сандалиях у Шану свисают пятки.
Все не так просто. Даже если в будущем ее ждет Карим, и от этого никуда не деться, в настоящем много проблем. Например, счастье. Оно может обернуться против нее. Потому что волю судьбы надо слушать спокойно. Специально для ангелов Назнин сказала:
— Куда ни глянь, везде одно и то же.
Шану помолчал. Поводил бровями:
— Нет, я бы не сказал, что везде одно и то же.
Он улыбнулся, и щеки подобрели.
— Не переживай. Скоро мы будем дома.
У Назнин выступили слезы. Лицо и шея так разгорелись, будто на нее пахнуло из ада. Она заслужила наказание пострашнее.
— А, — сказал Шану, — вижу, как сильно ты хочешь вернуться.
И почему она такая глупая? Протерла глаза. Что за злобный дух в нее вселился и вытворяет такие шутки? Внушает, что молодой парень станет частью ее жизни и что его при одной мысли о ней не выворачивает наизнанку.
Шану оживился:
— Да, сложно не переживать. Знаешь, что я придумал? Я хочу получить место в университете Дакки. Буду преподавать социологию, или философию, или английскую литературу.
Чтобы скрыть свое мучительное состояние, она неожиданно уверенно сказала:
— Какая замечательная идея.
— Это точно, сегодня же вечером отправлю электронное письмо.
Она начала вслушиваться и уже пожалела, что отреагировала.
— Конечно, сначала возьмусь за любую работу. Соглашусь на все, что предложат.
Значит, впереди маячит нищета, и впервые Назнин подумала, что, если они и поедут когда-нибудь в Дакку, беспокоиться надо будет не только о Шахане.
— Со временем вновь займусь своей любимой английской литературой.
На горизонте появилась седовласая женщина, которая, несмотря на солнце, надела плотную кофту поверх сари. Рядом с ней гордо вышагивал мужчина помоложе с медицинской сумкой в руке.
Шану заговорил по-английски:
О, ликуйте! Пишите золотыми письменами На нерушимых каменных скрижалях [52] .52
Слова Гонзало из пьесы Шекспира «Буря». Акт V, сцена I. (Пер. Mux. Донского.)
Назнин напряженно вглядывалась.
— Это Шекспир, — сказал Шану.
Он проследил за ее взглядом, и, когда оба удостоверились, что это миссис Ислам, в молчаливом единодушии свернули на соседнюю улицу.
В квартале шла война. Воевали листовками. Грубый текст, печать на бумаге не толще туалетной, заляпанный множеством неравнодушных рук. Вокруг размера заголовков и их шрифта тоже развернулось сражение. Сначала соревновались в напыщенности стиля — высокие тонкие буквы, потом экспериментировали — толстые присевшие, потом «Бенгальские тигры» поместили ошеломляющее название на первой странице, а весь текст дали на обороте.
«Львиные сердца» не остались в долгу:
Повсеместная исламификация зашла слишком далеко.
Со стен нашего местного зала заседаний удалены третья страница календаря и плакат. Совсем скоро экстремисты начнут надевать паранджи на наших женщин и бить наших дочерей за короткие юбки. Сколько еще мы будем это терпеть? Напишите в районный совет! Это ведь Англия!
Кровь у Шану кипела.
— Понимаешь, — объяснял он, — они чувствуют угрозу. Их культура, все, что у них есть, — дротики, футбол и голые женщины на стенах.
На следующий день «Бенгальские тигры» ответили:
Отвечаем на листовку и ее создателям, тем, кто претендует на право «подлинной» культуры.
Вот что мы хотим сказать.
И еще. Не мы унижаем женщин, выставляя части их тел на обозрение.