«Нет, – говорит он, – не совсем в моем вкусе, Зиночка. Я к тебе пришел, к тебе, моя милая»…

Он не смотрит на Зину, он прислушивается к чему-то в себе, и ты тоже слушаешь внутренний голос, который советует: «Замри, не высовывайся, не шевелись, тебя здесь нет, ты ушла, ты отсутствуешь»… И тебя действительно здесь нет, гость не слышит тебя, он весь в процессе, привычном для него, легком и до изнеможения приятном. Он берет тетю Зину за обе руки и тихонько сжимает ей ладони. Они стоят, не шевелясь, будто любовники, давно не видевшие друг друга. Тетя Зина пытается отвести от гостя взгляд, но не может, у нее больше нет взгляда, взгляд – это суть души, а души у нее тоже нет, и еще у нее нет больше сил держаться на ногах, и она опускается на колени. Гость целует тетю Зину в макушку, будто допивает последнюю каплю души из пустеющего сосуда. Тетя Зина блаженно всхлипывает и падает вперед, на гостя, он поспешно отступает, смотрит на неподвижное тело своей бывшей подруги (столько лет прошло, а она так хорошо сохранилась!) и, удовлетворенный, выходит в прихожую.

Ты ничего не видишь, в глазах у тебя клубится туман, но видеть тебе не нужно, ты знаешь, что происходит за стенкой – этот человек останавливается на пороге, он чувствует в себе столько свежих сил, что, кажется, готов своротить горы, он всегда знал, что Зина – замечательная женщина, но хорошо, что они не поженились тогда, вдвоем им тесно, вдвоем они бы довели друг друга до могилы, хорошо, что они расстались, и хорошо, что он нашел ее и пришел вот так, без предупреждения, когда она ни сном, ни духом, и взял ее, не тело ее взял, зачем ему дряблое тело пятидесятилетней женщины, он душу ее взял, полную энергии, той энергии, что сама Зина отбирала у других – у своей квартирантки, например, той, что с большой грудью…

Ты закрываешь себя – не одеялом, знаешь, что одеяло не поможет, ты прикрываешься мыслью, воображая, что тебя нет ни здесь, ни в гостиной, ни в техникуме – нигде на всей планете. Гостю на мгновение представляется видение молодой девушки, и он замирает от предвкушения, но ты успела закрыться, видение ускользает, и он недовольно качает головой. Мерещится всякое…

Уходит.

А ты бессильно опускаешься на подушку, и время обтекает тебя, как река обтекает песчаный, освещенный солнцем, остров, и, когда ты приходишь в себя, то понимаешь, что уже далеко за полдень, скоро мама придет с работы, а в гостиной…

Ты вскакиваешь, суетишься, не можешь понять, как допустила, чтобы прошло столько времени, не можешь найти тапочки и босыми ногами по холодному полу бежишь, бежишь, тебе кажется, что проходит вечность, прежде чем ты вбегаешь, наконец, в сумрачную гостиную – занавески на окнах задернуты, в комнате полумрак, скомканное одеяло валяется на полу, как обессиленный человек, а тетя Зина, будто скомканное одеяло, лежит рядом, и кажется, что спит. Она действительно спит, ты слышишь спокойное дыхание, значит, ничего страшного не случилось, и тот человек, может, всего лишь причудился, а почему тетя Зина спит на полу… ну, Господи, мало ли что придет в голову этой вздорной женщине!

Ты так и не вызвала «скорую», мама вернулась с работы полчаса спустя и позвонила сама, удивляясь твоей недогадливости. А потом вы сидели в приемном покое «Склифа», хмурый врач подошел к вам и сказал: «Не могу дать гарантии. Обширный ишемический инсульт. Вы ей кто будете?»

И мама сказала, будто за тетей Зиной повторила вслед: «Квартиранты. Комнату мы у нее снимаем». А могла сказать иначе: старые, мол, подруги, живем вместе.

Да, мой хороший, я подумала тогда, что тот человек почувствовал маму, когда был у нас, и протянул к ней нить, и теперь маме от него не отделаться, как не смогла отделаться тетя Зина, хотя она-то была куда более сильным человеком.

Тебе стало страшно… Мне стало очень страшно, хотя, как я теперь понимаю, ничего между ними, конечно, не было, а про квартирантов у мамы просто вырвалось, она была растеряна, ей было душно в маленьком закрытом помещении.

Тетя Зина к утру умерла… Не говори, не показывай, я вижу, тебе не хочется вспоминать, а мне не хочется вспоминать то, что тебе неприятно, закрой это.

Теперь ты понимаешь, мой хороший, как получилось, что мы с мамой оказались одни в квартире, которую тетя Зина переписала на нас в своем завещании. Почему она составила завещание? Дата на нем стояла: через две недели после нашего переезда в столицу. Что-то она предчувствовала?

Ты ничего не сказала маме о госте, приходившем к тете Зине в то утро. Но помнила о нем и хотела понять: узнаешь ли, если встретишь на улице, или если он придет опять. Ты хотела понять: приходил ли он на похороны, наверняка приходил, но никто из мужчин, кто был дома, или из тех, кто поехал на кладбище, не пробудил в тебе никаких ассоциаций. Ты их всех знала, видела прежде: вот сосед с третьего этажа, провожавший тетю Зину обожающим взглядом, вот двое ее сослуживцев, всегда готовые оказать услугу, что-то починить, чем-нибудь помочь, вот начальник, а это представитель домоуправления… Чужих не было. Значит, не пришел. Но ты знала: пришел, был, смотрел, питался той энергией смерти, что излучает кладбище и чьим проводником в час похорон являются пришедшие проститься люди. Когда их много, можно хорошо насытиться. На похоронах тети Зины было человек двадцать, реденькая толпа, мужчины плакали, а женщинам было не по себе – женщины тетю Зину не любили, женщины лучше мужчин понимали, что она пила людей, как пьют воду из живого стакана. После смерти тети Зины, когда оборвались невидимые связи, они это осознали определенно и возненавидели умершую так же, как тянулись к ней при жизни.

Я это почувствовала и еще поняла, что маму нужно спасать. Она не могла отойти от могилы, от песчаного холмика с воткнутым в землю деревянным крестиком, на котором кривыми буквами была выведена фамилия тети Зины – я только тогда узнала, что она была Черниковой, прежде я думала, что она Злотина, это и на двери у нее было написано, – и две даты: тете Зине, оказывается, уже перевалило за шестьдесят, я ни за что не дала бы ей столько, пятьдесят максимум, как маме, они ведь были подруги, а если такая большая разница в возрасте, что могло быть между ними общего?