«Это моя лучшая подруга Алина», – сказала Валя, представляя меня своему брату, зашедшему по случайной, казалось бы, причине: недели три назад, когда Толик вешал в гостиной книжные полки, Валя одолжила у брата дрель, и теперь этот инструмент ему срочно понадобился.

– Алина, – повторил Валера и посмотрел мне в глаза.

Не могу тебе описать, что я в тот момент почувствовала… И не нужно, Алиночка, я все вижу и попробую описать тебе сам. Когда всматриваешься в себя другими глазами, замечаешь, наверно, такие детали, которые сама не помнишь…

Он, кстати, не смотрел тебе в глаза. Он никогда – ни разу! – не посмотрел в твои глаза прямо, а не искоса… Да? По-моему, ты неправ, Веня, я ведь… Вспомни, Алиночка, не то вспомни, что ты сама создала для удобства воспоминаний, а то, что происходило на самом деле и что, конечно, тоже отпечаталось в памяти, но было поверх всего задернуто тонкой тканью искусственных впечатлений, создаваемых подсознанием, чтобы от себя же спрятать неудобное, неприятное и, в конечном счете, ненужное.

Ты видела его взгляд, направленный куда-то тебе в подбородок, и тебя поразило, что – так тебе показалось! – взгляд этот вполне материален, ты видела два серых полупрозрачных луча, источниками которых были зрачки Валеры, лучи эти, разрывая на своем пути воздух, тянулись к твоему подбородку и губам, и ты почувствовала жар в том месте, где взгляд проникал в твою кожу, взрезая ее будто скальпелем. Было больно, но было и приятно – тепло, спокойно, хорошо.

Боль и спокойствие. Боль и ощущение тепла. Впрочем, укол боли был мгновенным, а тепло и спокойствие остались. Тебе почему-то вспомнилось в тот момент, как у тебя в детстве брали в поликлинике кровь для анализа. Сначала был острый укол, и ты вся напрягалась, готовая заплакать, но в следующую секунду боль волшебно исчезала, оставляя ощущение теплоты, истекающей из пальца.

«Алина», – повторил Валера, и боль окончательно исчезла, и лучи истончились тоже, стали прозрачными, но узлы уже были завязаны, хотя ты не понимала этого, для тебя этот мужчина все еще был братом Вали и не больше. К тому же, личностью не очень приятной – во-первых, сказывалось Валино отношение, а во-вторых, обошелся он с тобой не очень-то вежливо: постоял, посмотрел и, в конце концов, отвернулся, дав понять, что не ты ему нужна, а Толик, и не Толик, собственно, а его дрель, забрать которую он явился в такой неурочный час. Знал бы, что у сестры гости, пришел бы в другое время.

Он отошел, а я стояла посреди комнаты, ноги стали ватными, в голове шумело, подбородок был теплым, и казалось, с него что-то капает. Я даже руками потрогала и, ничего не обнаружив, испытала странное сожаление.

Вышла в кухню, где Валя нарезала хлеб для бутербродов, взяла в руки второй нож и молча принялась помогать подруге.

«Твой брат, – спросила я неожиданно для себя, – он сильная личность?»

Валя пожала плечами, она не хотела говорить о брате.

«Он вообще не личность, – сказала она, наконец. – Водопроводчик».

Должно быть, в ее понимании эта профессия ставила человека на нижнюю ступень социальной лестницы. Вроде золотаря или ассенизатора.

«Водопроводчик», – повторила я, и мне представились чистые струи воды, бьющие из земли в небо, и Валера-укротитель, одним движением руки заставляющий эти пенные фонтаны становиться уже или шире, выше или ниже.

Валера вошел в кухню с пакетом, в котором лежала дрель, и сказал, обращаясь ко мне, но глядя в спину даже не обернувшейся сестры:

«Я провожу вас, а то уже поздно, и по улице ходят белые медведи, сбежавшие из зоопарка».

Валя удивленно обернулась, она, похоже, впервые слышала от брата столь сложно организованную фразу, да еще и замешанную на фантазии, которая у Валеры, по мнению сестры, всегда была в зачаточном состоянии.

Я не собиралась домой. Впрочем, и у Вали делать было нечего. Положила нож, вытерла руки кухонным полотенцем и сказала:

«Хорошо».

Так это и началось.

Да, ты шла рядом с Валерой, и вы оба молчали. Шли долго, потому что он повел тебя кружной дорогой, хотя от Валиного дома до твоего дойти можно было за десять минут. Шли, молчали, и ты чувствовала, что молчанием он притягивает значительно сильнее, чем если бы распушил перья и принялся говорить, рассказывать, произносить обычные в таких случаях слова…

Он уже привязал тебя к себе своим взглядом, и слова теперь были не нужны, они бы только мешали, он понимал это, а ты – нет, и ты сердилась, хотела прервать нелепое молчание, но не находила слов и оттого сердилась еще больше, не понимала, почему не бросаешь этого человека на полпути и не бежишь домой короткой дорогой, и, не понимая этого, еще больше сердилась, ты будто шла по шершавой колючей поверхности злости, впитывала ее, растила в себе, и вдруг не смогла себя больше сдерживать, встала перед Валерой и потребовала:

«Ну! Скажите же, наконец!»

«Да я, собственно, – пробормотал Валера, – погулять хотел. С вами. И вообще».

Иногда нужны тысячи слов, чтобы объяснить женщине свои ощущения, желания, чувства. Валера обошелся двумя, одно из которых было союзом. И тем не менее, ничего больше говорить было не нужно, ничего и не было сказано, ты стояла перед ним, ему достаточно было протянуть к тебе руки, чтобы обнять, он так и поступил.

Я не помню… Ты сейчас сказал, и я увидела, а раньше я всего этого не знала, думала, что забыла, все было в тумане после того, как Валера вошел в кухню, сказал «Я провожу вас», и до того, как я вдруг обнаружила, что целуюсь с ним на тротуаре под ярким фонарем.