— У деда замечательное малиновое вино. Вкус! Запах! Он сам не пьет, а для гостей винцо делает.

Собственно, это был не подвал, не подпол — это был еще один этаж дома, только подземный — здесь можно было хранить огромные урожаи, здесь можно было при желании даже жить; он, не обращая внимания на всякие лари и закрома, провел ее в какой-то дальний чулан, где стояли огромные стеклянные бутыли, в которых дображивало свежее вино — яблочное и малиновое. Отсосав немного через резиновую трубку красного, малинового, он наполнил под самое горлышко принесенный с собою графин, аккуратно поставил его на полку и вдруг сказал Лене:

— Смотри внимательно. — С этими словами он сдвинул доски обшивки, и за ними открылась небольшая сейфовая дверца, утопленная в кирпичной стене. Он набрал комбинацию цифр, открыл дверцу. Снова спросил: — Смотришь? — И отстранился в сторону, чтобы она могла лучше видеть.

— Что это? — спросила она почему-то шепотом, с опаской заглядывая во внутренности потайного шкафчика.

Почти все пространство в сейфе занимали какие-то папки, несколько толстых книг и десяток поставленных друг на друга изящных шкатулочек, в каких женщины обычно держат ювелирные украшения, если их много. Он взял одну из шкатулочек, поднес ее к Лене поближе, раскрыл. Лена ахнула — в коробочке, разгороженной на отдельные ячейки, лежали драгоценные камни, сразу заигравшие под светом мощной стосвечовой лампы, освещавшей этот угол подпола. Он вынул еще одну — в этой лежали многочисленные желтые кругляши, золотые монеты царской чеканки…

— Это на всякий случай. На черный день, понимаешь? — спросил он.

— Нет, не понимаю. — Лена замотала головой. — Зачем ты все это прячешь, да еще так чудно? Смотри, здесь сапфиры, бриллианты… Такая красота — и под землей…

— Что делать, что делать. Приходится прятать. Пока. Но я хочу сказать, это не главная ценность. Главная ценность вот. — Он извлек из тайника какую-то довольно толстую синюю книгу, очень похожую на альбом. Он раскрыл книгу, и она сразу поняла, что это такое — это была импортная тетрадь со вставными блоками. Очень удобная вещь, похожая внутри на перекидной календарь. Только дужки, на которые надеваются листки, были не целиковые, а разъемные, на пружинах. Кончилась бумага, берешь новую — не отдельные листочки, а целый блок — и вставляешь под эту же обложку. Надо тебе изъять какую-то тему, скрыть от кого-то чужого даже ее следы — пожалуйста. Вынул один блок, вместо него вставил другой… — Это моя «синяя тетрадь». Вы уж этого, наверно, в школе не учили, а нам мозги штемпелевали: Ленин когда в Разливе прятался, в шалаше, он все писал там что-то в заветную синюю тетрадь, из которой потом получилась целая книга «Государство и революция». Один писатель даже роман так назвал: «Синяя тетрадь». Вот и у меня тоже…

— Ты что, книгу пишешь? — оживилась она.

— Ну вроде того. — Он засмеялся. — Это что-то вроде моего дневника. Найдется очень много желающих его заполучить. Потому что тут, — он похлопал по тетради, — ставшие мне известными темные тайны некоторых деятелей, а также некоторые очень важные государственные тайны… Ты так недоверчиво смотришь — наверно, думаешь: ну какие еще могут быть ему известны тайны, да? И уж во всяком случае, наверно, не можешь понять, зачем все это надо — этот подпол, тайник. Не спорь, не спорь…

— Ну почему, я знаю. Я даже знаю, что ты скажешь дальше, — решительно перебила она.

— Ну-ка, ну-ка!

— Ты опять скажешь: «Если со мной что-нибудь случится» — и так далее…Угадала я?

Он посмотрел на нее одобрительно:

— Умница, девочка. Действительно угадала. Так прямо и скажу: если со мной что-нибудь случится — хозяйкой всего этого станешь ты. Вот это, — он положил руку на шкатулки, — поможет тебе уладить все проблемы — оплатить нотариусов и юристов, погасить все налоги на имущество… А дальше… Они могут сослужить тебе и добрую службу, и плохую. Поэтому давай пока решим так. О тайнике знаем только мы двое — ты и я. Ты, наверно, сама понимаешь, какой степени доверие я тебе оказываю… Не обижайся, котенок. Чувства чувствами, а это, согласись, нечто совсем другое. Я ведь теперь как бы беззащитен перед тобой, и надумай ты меня предать…

— Дурак, — сказала она и заплакала.

— Прости, котенок. — Он поцеловал ее в соленые глаза. — Но я должен тебе все это сказать, понимаешь?

— Это ты меня прости, — всхлипнула она. — За дурака. Ладно?

— Все, проехали. — Он успокаивающе положил ей на голову руку. — Давай дальше, потому что я хочу на сегодня покончить с этим разговором. Ладно? — Она, всхлипнув, согласно кивнула. — Я тебе покажу, где прячу ключ, там же будет и шифр. Если что… — Она укоризненно вскинула на него заплаканные глаза. — Короче: придет край — воспользуешься. Не придет — делай вид, что ты ничего про это не знаешь. Ладушки? Дневник, — сказал он, запирая сейф и ставя на место доски, — я еще кое-чем дополню. Есть у меня свежие записи… Они все на таких вот листках, как в тетради. Видела: по краю две дырки…

Это-то было как раз самое простое — узнать странички, которые должны бы занять свое место в синей тетради…

Но вообще-то, хотя она и видела, какое значение Игорь придает этой тетради, в тот момент у нее самой тетрадь особого интереса не вызвала: ну есть у него какие-то деловые бумаги, может, даже таящие чьи-то тайны — ну и что из того? Она об этих тайнах ничего конкретного не знает, да и неинтересны они ей. Так что если даже ее начнут пытать — все равно ей сказать нечего.

Впрочем, в то, что кто-то может начать ее пытать, верилось с большим трудом. Тут Игорь в своих предупреждениях, наверно, малость перебарщивал. И вообще, как-то он очень уж ждет беды… Прямо психоз какой-то… Хотя вообще-то какой-нибудь психоаналитик сказал бы, наверно, что это даже естественно — носить в душе страх за будущее, когда у тебя в голове постоянная забота о таком большом деле, как «Милорд», а тут еще тебе на шею вешается какая-то глупая девчонка… Нет, она должна специально подумать, как стать ему настоящей помощницей, а не только девочкой для украшения жизни.

А вино от неведомого ей Ивана Аверьяновича и впрямь оказалось удивительным — едва он разлил его по бокалам, дом наполнили запахи ушедшего лета. А еще сквозь него можно было смотреть на огонь в камине — тогда бокал начинал казаться огромным излучающим таинственный свет рубином.

Самоцветом, защищающим от бед и сулящим счастье…

Ближе к семи Михаил, как они с генералом и договаривались, подъехал на Якиманку. Кафе он нашел почти сразу и почти сразу же увидел большую черную иномарку с плотно затонированными стеклами и голубыми милицейскими номерами. Едва он поравнялся с ней, одна из дверц машины открылась и знакомый уже Михаилу скрипучий голос Суконцева остановил его: