— Не надо, это очень личное. — И тут же убрал блок в сейф.

И теперь, вспомнив об этом эпизоде, об их разговоре в Жуковке, она просто не в силах была удержаться, чтобы не развернуть упаковку, не посмотреть хоть краем глаза — а что же там, на этих разрозненных листках.

Они были исписаны четким убористым почерком — одна, вторая, третья…Чистых почти не было. Любопытство брало верх; она подумала-подумала и решила, что теперь, наверно, не будет ничего страшного, если она их посмотрит. Даже если записи очень личные. Она же никому ничего не скажет, она просто заглянет в его душу.

Первые странички были помечены датой недельной давности. Она знала, какие бывают дневники. Видела у девчонок — дневники действительно для того и пишут, чтобы говорить в них о чем-то очень личном: «Ах эти „нанайцы“! Они такие клевые ребята, такие прикольные! Если я когда-нибудь выйду замуж, то только за такого, как Асимов!» Конечно, он пишет не такую фигню, но все же — про себя. Не мог же он не записать про Жуковку, про нее…

Но первая же строчка, которую она прочитала, повергла ее в уныние. «Лучше не думать о счастье, — говорила она. — Иначе начинает казаться, что его вообще нет и быть не может…» Неужели это про нее? Про их отношения? Как ужасно! А она-то думала… Нет, теперь она просто обязана прочесть это, она должна знать, что он о ней думает!

Но увы! Ничего личного — в том смысле, в каком она себе это представляла. — на этих листках бумаги больше не было.

«Честное слово, — читала Лена, — каждый раз удивляюсь, как слаженно работает система, когда ее стимулируют прямыми вложениями и когда обе стороны начинают действовать заодно. Не успели урки и милицейские генералы Г. и С. найти общий язык, как Никон уже вот он, в Бутырке, то есть в Москве. Он сам позвонил мне по мобильному: „Спасибо говорю тебе, брателло, отлично все вышло. Не хочешь встретиться? Я уже устроился на новом месте, приглашаю!“

Прочитав еще несколько строк и окончательно убедившись, что здесь нет речи ни о ней, ни об их любви, что разговор здесь, не вполне ей понятный, почему-то идет о каком-то сидящем в тюрьме человеке, которому ее Игорь помог переехать в Москву, она хотела оставить свое не вполне приличное занятие, но не оставила. Ее Игорь представал здесь таким, каким она и хотела его видеть — он был словно всесильный бог, и какое же право она имела не дочитать это до конца?!

«Только про это, — сказала она себе, — только про этого дядьку и дальше не буду, честное слово!»

И вот она сидела на краю ванны и жадно читала:

«Я думаю, если бы я был адвокатом, которому надо встретиться с подсудимым, или представителем какой-нибудь ветви власти, официально прибывшим для инспектирования, у меня вряд ли получилось бы попасть на место так быстро. А тут я оказался вроде самого почетного гостя: контролеры были со мной приветливы и доброжелательны, заботливо передавали меня с рук на руки и все почему-то извинялись за специфический тюремный запах, к которому, мол, люди с воли совсем непривычны. То есть, как выяснилось, они сами-то его не чувствовали, но знали, что он есть и на свежего человека действует плохо. Во всяком случае, на меня, сразу живо вспомнившего и Лефортово, и эту самую Бутырку, он подействовал отвратительно.

Зато камера Никона на втором этаже меня удивила до чрезвычайности. Я догадывался, что изначально это была стандартная камера человек на восемь, но сейчас она выглядела… Не знаю, как это сказать… Ну во всяком случае — не как тюремная камера, хотя и окно под потолком было забрано намордником, и глазок в двери имел место. Зато стены были выкрашены в приятный для глаза салатовый цвет, намордник — решетчатое забрало на окошке — был почти скрыт шторкой французского управляемого жалюзи, на полу и наружной стене — толстые ковры от сырости и холода, вместо нар и привинченной к полу тюремной мебелишки — симпатичный полированный гарнитурчик, а за изящной ширмочкой у входа вместо параши — биотуалет.

Мы обнялись как родные.

— Ну как, — гордо спросил меня Никон, усатый бритоголовый мужик, — ничего?

— Отлично! — искренне сказал я. — Мне нравится. Только, пожалуй, душновато.

— Ага, — согласился Никон, — что есть, то есть. Я уже заказал кондиционер. Обещали на неделе поставить… У меня с техникой тут вообще отлично. — Он распахнул дверцы буфета, и взгляду открылся огромный, дюймов на тридцать телевизор. — А?

Телевизор был и вправду хорош. «Грюндик». На телевизоре стоял, светился глазком индикатора видеомагнитофон.

— Экран-то не слишком большой? — с сомнением спросил я. — Небось тяжело в такой каморке смотреть?

— В каморке! — передразнил, слегка обидевшись, Никон. — Да ты чего, Грант, не смеши народ! Большому куску, известно, рот радуется. — Он пожмакал пульт, и на экране возникли какие-то голые задницы, послышались сопение, стоны, страстные вскрики. — Видел? — Он довольно заржал. — Культуриш!

— Да, устроился ты знатно, ничего не скажешь!

— Я тут хочу большой сходняк устроить. Как, одобряешь? — сказал вроде бы в шутку, но с него станется.