После этого город принарядили, всюду постелили ковры, понавешали шелковые занавеси, и как раз в этот момент прибыл Никифор в столицу. У Золотых ворот главный казначей Бозурко — украсил Никифора золотым венком. Затем триумфатор шел по городу, и всюду ликует, встречая полководца, народ. Главная церемония, как положено, на ипподроме. В царской ложе Роман II, его жена Феофана, окруженные пышным двором, многочисленной стражей.

Церемониальным маршем Никифор и его сослуживцы прошли перед царем, и после благодарности царя полководец с честью был приглашен в ложу, а по ипподрому продолжался парад, и каждый проходивший воин империи складывал на специальной площадке свой трофей в казну империи. Образовалась огромная куча из золота, серебра, драгоценностей. Здесь же ковры, шелка, слоновая кость, изделия из металла и дерева. И это лишь показательная часть, а еще есть кони и всякая живность, и под конец процессии длинная вереница пленников: и не только крепкие мужчины, зрелые женщины, много юношей, девушек и даже детей.

И здесь проявляется имперская заботливость. По заранее оговоренному сценарию эмир Крита и его сын Эмест не только помилованы, но даже названы почетными гражданами Византии, и старый эмир получает право совершать обряды своей религии.

К вечеру это торжество должно плавно переместиться в Большой дворец. Ана от толпы устала, и собираясь уехать домой, решила, хоть и натянутые у нее отношения с братом, а все-таки немного поговорить с ним, и было о чем. И в самом начале разговора к ним вальяжно подошла царица Феофана, более вольно, чем приличествует в свете, взяла под руку Бозурко.

— Ваше величество, позвольте откланяться, — Ана, быстро хотела ретироваться. — Мне уже пора кормить ребенка.

— О, Боже! — громко воскликнула царица. — Вы сами выкармливаете ребенка? Ужас!.. Позвольте, а как Вы сохраняете эту шелковистость кожи, эту статность, формы?

От присутствия брата Ана смутилась, а царица в том же капризном тоне:

— Раньше, говорят, Вы завсегдатаем были во дворце, в мое же царствование ни разу не засвидетельствовали свое почтение.

— Ваше величество, у меня ребенок, — извинялась Ана.

— Дети у всех есть. Я Вам рекомендую хорошую кормилицу. Ой, Бозурко, ну, стой на месте… какой ты нетерпеливый! — и вновь к Ане. — А Вы, между прочим, меня должны благодарить за этот брак. Эмест симпатичный мужчина дали мы жениху жизнь. Хотя и говорят, что это сватовство — дипломатический ход. Так ли это, Бозурко? — Вылощенный брат Аны понимающе, как солдат, услужливо кивнул. — А Вы, — вновь к Ане, — обязаны быть на обеде, как никак, а Вы природный блеск нашего двора. Я Вам даже завидую, — и царица, замысловато скосив глаза, своей холодной липкой рукой не без страсти пожала руку Аны.

Теперь Ана вынуждена была идти во дворец. Она не могла понять, о каком браке шла речь? Теперь во дворце сплошь новые лица, так что Ане стало еще более несносно это светское торжество. И при Лекапине, и при Константине во дворце всегда бывало много женщин или женского персонала. Но то, что творилось сейчас, понять было невозможно. Не женщин, а юных, как чета императоров, девиц с развязными манерами и отуманенно-томными взглядами — просто кошмар! И что самое ужасное, впервые во дворце она увидела своего мужа Астарха, и вроде он на важной службе — начальник царской охраны, а вокруг него тоже увивается пара девиц.

Как ни гневись, а плюнуть на этикет двора невозможно. Разыскала Ана главного церемониймейстера евнуха Самуила.

— Мне давно пора ребенка кормить. Вот-вот потечет.

— О, да-да, понимаю… А Зембрия давно ушел, сказал, страшно по внучонку соскучился.

Примчалась Ана домой. Увидев сына на руках Мниха, пуще прежнего разгневалась. «Вы!» — только прокричала она, а далее, задыхаясь, не могла подыскать нужных слов. А Зембрия вскочил, не выпуская ребенка, и в почтительном тоне выдал совсем иное:

— Ана, не я, клянусь, не я. Браки на небесах заключаются. Пойми, это дело межгосударственное, сверхважное. — И жеманно искривив лицо. — И вообще — это от чувств, от глубоких чувств… спросите у Азы.

— Аза?.. Моя сестра?! — вконец была огорошена Ана.

В эту ночь ноющее недомогание овладело Аной: по ее разумению, долгая неволя исказила души родных — все они стали замкнутыми, недоверчивыми, всеми способами вели борьбу за собственную жизнь.

Чувства тоски и одиночества завладели сознанием Аны, и до утра пребывая в ознобе, она сквозь слезы и всхлипы прижимала к себе единственно родное существо — сына. Правда, наутро Ана сорвала злость на сестре; много нехорошего наговорила, и в конце:

— Знай я это, кто бы тебя выкупал, войну затевал?

— Все это не так! — со слезами оправдывалась Аза. — Я этого не хочу, не хочу быть сотой женой! Это сговор, меня принуждают!

— Сговор? Кто тебя принуждает?

— Бозурко, ваша царица… и все, кроме тебя.

— О-о-о! — завопила Ана. — Это Мних, его очередные козни, не позволю!

Будто ожидая этого, Мних в тот день не явился, зато явился сам евнух дворца Самуил и предупредил: к вечеру к Ане прибудет императорская чета, а вслед эмир Крита и его сын — будет помолвка.