Шрифт:
Ха–ха, сказали ступени. Хо–хо, ухнул черный мохнатый голос.
Сомкнуть ряды, сказал Фукидид. Честь полка и все такое.
Точно, сказал Кляйнцайт. Не афинским ли духом была выиграна Пелопонесская война?
Фукидид ничего не ответил.
Афиняне ведь выиграли, не так ли? — настаивал Кляйнцайт.
Фукидид испарился.
Черт, сказал Кляйнцайт, боясь заглянуть в конец книги, боясь даже читать вступление. Узнаю, когда доберусь до него, пообещал он сам себе.
Он уложился, подошел к телефону, позвонил Медсестре, и тут возникла боль. Не та простая боль от А до В, от С до D, от Е до F, нет, это была сложная цельная геометрическая система, состоящая из разноцветных полифонических вспышек и громовых раскатов, она превосходила размерами любую из мортон–тейлоровских фур, она была такая, что больше не помещалась в Кляйнцайте, это он теперь был внутри нее.
Куда? — спросила боль.
На квартиру Медсестры, пролепетал Кляйнцайт.
Боль отнесла его туда и вышвырнула вон.
Чепуха
— Догадайся-ка, кого привезли в госпиталь, — сказала Медсестра Кляйнцайту.
ГОСПИТАЛЬ, ГОСПИТАЛЬ, ГОСПИТАЛЬ, завопило эхо внутри Кляйнцайтова черепа.
— Рыжебородого, — догадался он.
— Точно, — сказала Медсестра. — У него смещение точки опоры.
— Не хочу знать подробности, — сказал Кляйнцайт. — Как Шварцганг?
— Пикает.
— Он нас всех переживет, — сказал Кляйнцайт. — А Рыжебородый, как он?
— Сам знаешь, как бывает со смещенной точкой опоры, — ответила Медсестра.
— Это когда нет рычага?
— Точно, да к тому же он потерял аппетит. Мы подключили его к установке внутривенного питания.
— Может быть, я навещу его, — сказал Кляйнцайт. После ужина, когда Медсестра обычно уходила на дежурство, он отправился в госпиталь вместе с ней.
ДОРОГОЙ! — приветственно заревел Госпиталь, когда он вошел. КАК ХОРОШО, ЧТО ТЫ ВЕРНУЛСЯ! ДАЙ ЖЕ Я ТЕБЯ ПОЦЕЛУЮ, ШАЛУН ЭТАКИЙ, ИШЬ ТЫ, ВЗЯЛ ДА УДРАЛ! И он смачно облобызал Кляйнцайта. Кляйнцайт утерся.
Рыжебородый занимал ту же самую койку у окна, что когда-то и Кляйнцайт. Увешанный целой гирляндой из блоков и противовесов, он сидел и рассматривал какую-то трубку, прикрепленную к его руке. Кляйнцайта он встретил жестким взглядом.
— Что-нибудь получается? — спросил он.
— С чем? — спросил в свою очередь Кляйнцайт.
— Сам знаешь.
— Пока только абзац, — ответил Кляйнцайт. — Я вообще-то не хотел бы об этом говорить.
Рыжебородый поднял брови, присвистнул.
— Пока только абзац, — повторил он. — Ты работаешь целыми абзацами, страницами, главами?
Кляйнцайт кивнул, пожал плечами, отвернулся. Рыжебородый хмыкнул, звук был похож на тот, что издают поломанные часы.
— Я подарил тебе голую комнату, — произнес он. — Для счастья и для горести.
— Спасибо, — ответил Кляйнцайт, — за счастье и за горесть.
— Не подумай, что я утаил что-то из тех денег, которые я за все это получил, — сказал Рыжебородый. — Я их тут же потратил, так быстро, как только смог. На выпивку, женщин и так далее. Ничего путного, растрата в чистом виде. Только так и нужно.
— Разумеется, — произнес Кляйнцайт.
— Ты замечаешь, — сказал Рыжебородый, — в какую палату они меня положили?
— А4, — сказал Кляйнцайт.
— Вот видишь, — сказал Рыжебородый. — Все сходится, не так ли?
— Чепуха, — ответил Кляйнцайт едва слышно.
— Не чепуха, — поправил Рыжебородый. — Откуда нам знать, может, они все тут — люди желтой бумаги? Задавать вопросы, конечно, бесполезно. Они никогда не признаются. Да я самни в жизни не признался, если бы ты уже не знал всего. Я вот что тебе скажу. — Он показал знаком подойти поближе.
— Что? — спросил Кляйнцайт.
— Причину, по какой я разбрасывал желтую бумагу, — сказал Рыжебородый. Он произнес слова «желтая бумага» так, будто это был кто-то одушевленный по имени Желтая Бумага. — Всей правды я тебе все равно не скажу. В начале-то, может, так оно и было, как я тебе рассказал. Но потом я разбрасывал ее в надежде, что кто-нибудь ее подберет, избавит меня от нее, понимаешь? Я надеялся, что она откажется, отпустит меня.
— А что она?
— Сам видишь. Сперва она чуть меня не потопила. Теперь она засунула меня в госпиталь.
— Как тебе удалось сместить свою опору?
— Это я деньги тратил. Так уж заведено. Умеренность приходит с излишествами. — Он посмотрел на трубку, на висящую бутыль, сделал глотательное движение, точно горло его пересохло. — Мне страшно, — проговорил он.
— А кому нет, — сказал Кляйнцайт. — «Мортон Тейлор», он повсюду.
— Все выступаешь на улицах?
— Да.
— Бьюсь об заклад, успех потрясающий. Та девчонка просто золотая жила.