— Где вы взяли каталог? — спросил Кляйнцайт. — Коммивояжер приходил?

— Зять Угнетайза, — подтвердил Нокс. — Он сказал, что мог бы пробить групповую скидку. Довольно информированный малый. Он сказал, что мы можем сэкономить на кладбищенских участках. Особенно сейчас, когда спекулянты так и вьются вокруг. Какой-то большой консорциум, Метрополь, что ли, успел выкупить два или три самых лучших кладбища.

— Некрополь, — сказал Кляйнцайт. — Концепции городской планировки Некрополя. Я для них тоже рекламу делал.

— Я и говорю, — сказал Нокс. — У вас страшенные связи. Угнетайзовский зять так и сказал — сейчас самое время покупать, и я от себя бы добавил, что этим действительно стоит заняться. Это такая вещь, от которой всякий отпихивается как может, а потом, глядишь, ты за бортом.

— У вас случайно нет какого-нибудь неприличного журнальчика? — спросил Кляйнцайт.

— «Все звезды дрочки» сойдет? — спросил Нокс, протянул журнал Кляйнцайту. НОВЫЕ ДЕВУШКИ, НОВЫЕ ПОЗЫ! ЗВЕЗДА МЕСЯЦА, ЛАВТА ДЬЮИТТ, НА ЦВЕТНОЙ НЕРЕТУШИРОВАННОЙ ОБЛОЖКЕ.

— Класс, — одобрил Кляйнцайт, погрузился в волосы на лобке Лавты Дьюитт и вдруг обнаружил, что время от времени перед ним появляется изображение доктора Буйяна. Могли быть его отретушировать, подумал он, попытался припомнить ту песенку, что пела Смерть, но затем осознал, что делает, постарался всеми силами ее не припоминать. Подло, подумал он. Ты должен быть осторожен. С его койки не было видно никаких самолетов. Одно потрясающее полуденное солнечное небо. Наполеон, должно быть, имел в виду два часа пополудни, когда говорил о храбрости, проявляемой в два часа, подумал Кляйнцайт. Два часа утра ничто по сравнению с этим. Лавта Дьюитт, 43–25–37, была избрана в этом году «Мисс Бристоль», ее любимой книгой была «Бхагават–Гита», она играет на цимбалах и учится на дантиста. А какие зубы!

Ты неправильно меня понял, произнес Госпиталь. Я не намерен съедать тебя.

Это ведь тебя не удержит, отозвался Кляйнцайт.

А! — вырвалось у Госпиталя. Сейчас ты понимаешь гораздо больше. Но если это произойдет, как оно и заведено в природе, то ты ведь поймешь, что так оно заведено в природе, правда?

Разумеется, ответил Кляйнцайт.

Хорошо, сказал Госпиталь. Теперь, когда мы прояснили кое-что для себя, мы можем немного и поболтать.

О чем? — спросил Кляйнцайт.

Об Орфее, сказал Госпиталь. Ты знаешь эту историю?

Конечно, знаю, сказал Кляйнцайт.

Расскажи мне ее, сказал Госпиталь.

Звукам Орфеевой кифары повиновались даже деревья, ответил Кляйнцайт. Затем Эвридика в Подземном царстве, ему совсем было удалось вывести ее наружу своей музыкой, но он оглянулся и потерял ее. Он вовсе не хотел оглядываться.

Так я и знал, сказал Госпиталь. Обычная дребедень из школьных учебников. Давай взглянем на Орфея повнимательнее. Заметь, я не говорю, что эта история имеет начало, я не говорю даже, что это история вообще, истории, они как узелки на веревочке. Но есть место и время, откуда я хочу взглянуть на Орфея.

Давай, сказал Кляйнцайт. Я слушаю. Он слушал, глядя на монитор. Где-то далеко пролетел самолет.

Безмолвие, сказал Госпиталь. Безмолвие и отделенная голова Орфея, без глаз, разбухшая, разлагающаяся, черная от усеявших ее мух, лежит на берегу Лесбоса. Там она и лежала, омываемая волнами, на золотом песке под ярким синим небом. Она была такой маленькой, эта потерянная и почерневшая Орфеева голова! Ты замечал когда-нибудь, какой маленькой выглядит голова человека, когда она отделена от туловища? Это воистину достойно удивления.

Я что-то не припоминаю ту часть, где говорится об отделенной голове Орфея, сказал Кляйнцайт.

Естественно, сказал Госпиталь. А ведь это сердцевина, самое ядро этой истории. Ты не помнишь, как фракийские женщины разорвали его на части, а потом бросили его голову в реку? Как голова пела чудные песни, плывя вниз по течению к морю и через все море — к самому Лесбосу?

Начинаю что-то припоминать, отозвался Кляйнцайт. Смутно.

Смутно! — повторил Госпиталь. А что не смутно? И в то же время, знаешь, ослепительно ясно. Пологом колеблясь в воздухе на века. Голова заговаривает. Начинает роптать и проклинать. День и ночь голова Орфея ропщет на судьбу, лежа на берегу Лесбоса. Я не мог понять и сотой доли из того, что она говорила.

Ты был там? — удивился Кляйнцайт.

Я был там, ответил Госпиталь. Я был там, потому что берег Лесбоса был госпиталем для Орфея. Спустя несколько дней голову столкнули обратно в море.

Кто это сделал? — спросил Кляйнцайт.

Я не заметил, ответил Госпиталь. Это не имеет значения. Я вижу это как сейчас. Прибоя не было, берег был отлогий. Голова покачивалась на волнах, как кокос, а потом поплыла в море. За ней оставался небольшой след, как будто она плыла в море сама. Стоял один из тех серых дней, когда воздух очень тих, а море гладко и спокойно, вода тихонько прибывала, накатываясь на берег, по мере того, как шел прилив.