— Это те слова, которые сочинили вы?

— Так я думал, — ответил Дрог. — Вообще-то говоря, у меня и проблемы с фузеей начались в тот самый день, когда я первый раз спел эту песенку. Да, любопытно.

— Как? — спросил Кляйнцайт.

— Я работаю коммивояжером в часовой компании, — ответил Дрог. — Называется «Спидклокс Лтд». Я ехал по той новой дороге, которая ведет к М4, и тут меня прижал огромный грузовик…

— «Мортон Тейлор»?

— Да нет! С чего это я должен бояться проезжающих грузовиков? Я и говорю, что грузовик прижал меня, от воздушной волны моя машина покачнулась, и день как-то вдруг странно померк, света стало меньше, если вы меня понимаете.

— Я понимаю, — сказал Кляйнцайт.

— И в то же время, — продолжал Дрог, — у меня возникло чувство, будто на мне повис и тянет меня книзу какой-то страшный мертвый груз. Если бы я мог как-то сжаться, знаете, как пружина, я мог бы ослабить это напряжение, но я не мог сжаться, вот в чем дело. В этом состоянии я добрался до своей гостиницы. Когда я вошел, то сразу же увидел, что на полу лежит пакет с папиросной бумагой марки «Ризла». Я поднял его. Пришел в свой номер, вытащил один лист и написал на нем:

Обычно коммивояжеры такого не пишут, вам не кажется?

— Да, — сказал Кляйнцайт.

— Я вдруг понял, что напеваю какие-то слова, — продолжал Дрог, — и с того самого момента я написал на «ризле» другие песенки. Вы никогда не писали на «ризле»?

— Еще нет, — ответил Кляйнцайт.

— Мне кажется, это универсальная вещь, эта бумага, и я пишу песенки об универсальных вещах.

— Каких, например?

— Взгляните-ка сюда, — произнес Дрог. Он вытащил из кармана небольшую пачку сигаретных листов и потянул Кляйнцайту. Почерк был мелкий, четкий и сжатый, как в послании, переданном из тюрьмы. Кляйнцайт прочел первое стихотворение:

Кляйнцайт перешел к другому:

— Видите, что я имею в виду? — спросил Дрог. — Универсальные темы, перенесенные на универсальную бумагу. Только сейчас до меня доходит, почему именно птички пришли мне в голову.

— И почему же?

— О чем-то похожем я читал в «Оксфордском словаре цитат», что-то из Беды Достопочтенного. Он сравнивает человеческую жизнь с полетом воробья из студеной темноты в залитый теплом и светом зал. Он влетает в одну дверь и тотчас же вылетает в другую, снова в стужу и темноту. Я не хочу возвращаться на свою работу в «Спидклокс Лтд», когда выпишусь из госпиталя. Не знаю, чем я буду заниматься, но к этому я больше не вернусь.

— У вас есть еще «ризла»? спросил Кляйнцайт. — Хотелось бы попробовать.

— Конечно, — сказал Дрог и вручил ему небольшую красную упаковку. САМАЯ БОЛЬШАЯ РАСПРОДАЖА В МИРЕ, было написано на ней.

Кляйнцайт написал:

Он положил лист в карман, отдал упаковку Дрогу.

— Берите, берите, — сказал тот. — У меня есть еще.

— Спасибо, — поблагодарил Кляйнцайт, — но лучше не нужно. Я, видите ли, человек желтой бумаги.

— А! — сказал Дрог. — Желтая бумага. Вы бы назвали универсальной ее, не так ли?

— Без разговоров, — ответил Кляйнцайт. — Такая же, как бумага стандартного формата и «ризла».

— Ах, — сказал Дрог, — желтая бумага и стандартный формат, может, в некотором смысле и универсальны, но определенно не в том смысле, в каком универсальна «ризла».

Сегодня бегаем, произнесло утро, заглядывая в комнату Кляйнцайта.

Кляйнцайт поднялся с кровати. Сегодня бегаем, сказал он зеркалу в ванной комнате.

Только не я, ответило зеркало. Ног-то нет.

Кляйнцайт надел свой новый тренировочный костюм, новые кроссовки.

Вперед, воскликнули кроссовки. Движение! Скорость! Юность!

Не надо скорости, сказал Кляйнцайт. И я далеко не юн.

Черт, разочарованно сказали кроссовки. Давай уж тогда как можешь.

Когда Кляйнцайт открыл дверь, у порога он увидел Смерть, черную, мохнатую и уродливую, размером не больше среднего шимпанзе, с длинными грязными когтями.

А ты не такая уж большая, сказал Кляйнцайт.