А насчет того, что у них тут, в мэрии, команда… Якимцев уже давно обратил внимание, что они все, как сговорившись, твердят: под руководством мэра – мы команда! И действительно, как он ни искал, пока не мог найти зазор, лазейку в этом монолите, хотя был абсолютно уверен, что никакого монолита по определению быть не может: живые люди, у каждого свой интерес. И все эти крики – «мы команда» – кончатся либо при первом же испуге, либо когда их, членов команды, начнут покупать по отдельности. Нет, Якимцев вовсе не хотел, чтобы доблестная команда мэра развалилась, он хотел лучше понять те противоречия, которые существуют внутри нее. Да, каждый занимается своим делом, но ведь каждый – личность. А стало быть, существует там, внутри, борьба тщеславий, самолюбий и чего там еще. Один считает, что достоин больших ролей, другому недодано благодарности, третий считает, что его бескорыстие могло бы вознаграждаться лучше… Словом, все эти разговоры про «команду» и «монолит» его только настораживали. И вот перед ним был один из временно выпавших кирпичиков этого монолита.

– Скажите, – осторожно запустил зонд Якимцев, – а товарищи вас уже навещали? Вернее, не так спрошу: к вам уже пускают посетителей? Или только родственников?

Топуридзе засмеялся:

– Ну если считать вас родственником… Я же сказал: доступ к телу почти свободный.

– А все же, – настоял на своем Якимцев, улыбнувшись вместе с Топуридзе, – вы мне не ответили.

Георгий Андреевич снова засмеялся, одарив своим антрацитным взглядом.

– Вы у меня первый посетитель. А стало быть, самый дорогой…

Похоже, у этих грузин слово «дорогой», так же как красный перец, идет во все кушанья…

Якимцев задал этот свой вопрос о товарищах потому, что его очень интересовало – даже не столько как следователя, сколько чисто по-человечески, – посещал ли его уже мэр, а еще больше Евгения Павловича просто подмывало спросить Топуридзе о его дружбе с Джамалом Исмаиловым, сделавшим это странноватое заявление насчет того, что если бы их дружба продолжалась, то ничего бы с Топуридзе не случилось… Но видимо, если он хотел задать этот вопрос, с него и следовало начинать разговор – настолько, похоже, это была непростая тема. Тут, конечно, в несколько минут не управишься, а Топуридзе, по всему судя, их беседа уже утомила…

Как бы то ни было, больше он уже ни о чем потерпевшего спросить не успел – решительно прервавшая их Варя на этот раз была неумолима. Единственное, что Якимцев все-таки успел в последний момент, – попросить Георгия Андреевича, чтобы он-таки подумал и вспомнил, не было ли чего необычного вокруг него в последнее время.

Восемь минут ушло на оформление протокола допроса Топуридзе в качестве потерпевшего. Якимцев еще успел разъяснить потерпевшему его права согласно УПК РСФСР. Все эти восемь минут Варя стояла в дверях, затем вежливо, но вполне настойчиво начала теснить следователя к двери. Впрочем, дальше продлевать допрос Якимцев не решился бы и сам: видно было по всему, что Топуридзе очень устал; неестественная, восковая его бледность становилась все заметнее, в чем не было ничего удивительного – столько крови человек потерял, такое ранение, да и операцию перенес нешуточную, чуть ли не шесть часов на столе лежал. Как он еще находил в себе силы держаться таким молодцом!

Нет, положительно он Якимцеву нравился! Особенно после того, как вспомнил, крикнул ему на дорожку:

– Готовься, дорогой! Выйду – обязательно в гости тебя жду!

И, дождавшись, когда Топуридзе распишется в пустых местах протокола, Евгений Павлович тепло распрощался и покинул наконец палату, слыша за спиной, как медсестра строго выговаривает что-то Георгию Андреевичу, а тот пытается отшучиваться.

Милиционер с автоматом равнодушно посмотрел на него, когда он прикрыл за собой дверь палаты, и буркнул:

– Пропуск сдайте внизу!…

Нет, пожалуй, если что – от такого стража проку все-таки будет немного.

Якимцев любил работать с Сидорчуком: огромный, добродушный капитан милиции ни разу еще не подводил его, и вообще, казалось, для него нет ничего невозможного – такой он был весь надежный, спокойный и сильный. Сыщицкие его таланты были специфичны, но весьма существенны – Сидорчук был особенно хорош там, где требовались не столько изощренные в решениях головоломок мозги, сколько именно его добродушная сила и редкостное умение входить в контакт с так называемыми простыми людьми – работягами, обслуживающим персоналом, бомжами, криминализованным отребьем и вообще представителями разного рода добровольно замкнутых социальных групп, включая и сотрудников городских отделений милиции.

Если, скажем, Якимцеву внедрение внутрь всякой такой вот скорлупы либо не удавалось, либо давалось с великим скрипом, то у Сидорчука это получалось до изумления просто. Это было похоже на какой-то фокус. Сидорчук не унижался до заискивающих разговоров или сочувственных поддакиваний, он просто строил какую-то дурацкую рожу или произносил одно-два слова – и готово, тут уже становился безоговорочно своим. Причем и два эти слова-то были тоже какие-то несерьезные, если не сказать – дурацкие: переходя почему-то на украинскую мову, Сидорчук восклицал, смотря по обстоятельствам, «Ось!» или «Га!». Иногда это же «ось» произносилось с восклицательным знаком, иногда с растерянным многоточием. И вот, смешно сказать, с помощью этих двух произносимых на самые разные лады слов Сидорчук мог подолгу вести искуснейшую, сложнейшую беседу, практически не нуждаясь в привлечении какого-либо иного словесного материала. Ну разве что в исключительных случаях мог еще спросить: «А що це таке?» – или воскликнуть: «Та шо ж це таке робится!» – и этого оказывалось более чем достаточно. Прекрасный пол, особенно дамы, стоящие за прилавком, воспринимали эту его немногословность как проявление некой особой галантности и мужской надежности. Мужики же, особенно работяги, и свой брат менты воспринимали сидорчуковский набор как проявление этакого своеобразного, максимально приближенного к народному канону юмора. Ну а с юмором всегда ведь все делается легче…

Впрочем, сейчас, приехав в отделение милиции, на территории которого было совершено преступление, старший оперуполномоченный Сидорчук к своим фокусам не прибегал, не было нужды – его тут многие знали, и он сам знал почти всех, как и в других отделениях милиции, расположенных в центре Москвы.

Он поговорил минут пятнадцать с хлопцами из уголовного розыска, и вроде ничего нового они ему не поведали.

– Да чего ты нас пытаешь-то, Николаич? – спросил его один из местных оперов. – Думаешь, дурнее вас?