– Так сложились обстоятельства, – продолжала она, – что мне в последнее время приходится много думать о жизни и многое в ней как бы заново переосмыслять… Я росла в провинциальном городке, там же впервые и влюбилась, и там же в результате попала, уже в качестве женщины, а не глупой девчонки, в больницу… И вот я, соплячка, лежала в палате со взрослыми тетками… Они все как бы имели право на то, за чем туда попали, а мне, девчонке, в таком праве было ими отказано. Какими только словами они меня не обзывали, как они меня не корили за мою детскую беременность. И только одна женщина, которая мне казалась бабкой, хотя на самом деле, как я теперь понимаю, ей было всего-то лет сорок пять, так вот она одна вздохнет, бывало, погладит меня по голове и скажет: «Эх, мама, мама, зачем ты нас девочками родила!» А потом, когда я уже выписывалась, прижала меня к себе и заплакала: «Настя, Настя, дай Бог тебе счастья!» Верите: умирать буду – и буду помнить и эту руку на своей голове, и эту теплоту человеческого участия, и это вот ощущение, что мы должны, обязаны быть добрее друг к другу… В моей жизни на днях случилось событие, от которого мне очень, очень тяжело. И не зря, наверно, мне сейчас вот вспомнилась больница – у меня в больнице самый близкий, самый дорогой на свете человек… И вот, чувствуя то удивительное тепло, которое от вас исходит, ту поддержку, которую каждый из вас, сам того не зная, мне оказывает, я хочу сказать вам всем огромное спасибо и отблагодарить вас напоследок тем, чем я, певица, могу, – песней. Я хочу спеть для вас, как спела бы для своего любимого. Спеть песню, которую я никогда еще не включала в концерты, считая ее слишком личной, что ли…

Не знаю, понравилась ли эта ее песня залу – думаю, далеко не всем; но на меня – трезвого, не готового к этой неожиданности – она произвела впечатление, что называется, колоссальное. Это была песня в том старом смысле слова, когда успех решали не притопы и прихлопы, не полуголые мальчики и девочки на подтанцовках и подпевках, а слова. Слова и музыка, обнажающие душу и помогающие тебе самому увидеть внутри себя, словно в луче волшебного фонаря, что-то такое, чему и названия-то на обыденном языке не придумано.

Она пела об одиночестве, о женщине, которая стоит у своего окна и смотрит на улицу, где на темной остановке кто-то кого-то ждет, – вспыхивает и гаснет огонек сигареты, и вот она, Анаис, и все мы вместе с нею начинаем до сердечной боли переживать, что этот «кто-то» вот сейчас, вот сейчас плюнет на все и уйдет, даже не докурив свою сигарету, и ухнет еще чья-то судьба, которая могла бы быть счастливой… Ах, ну пусть он если даже и не дождется того, другого, то пусть хотя бы докурит, даст другому хоть маленький шанс… Честное слово, это было как какое-то колдовство, как какой-то наркоз, что ли… Это было самое настоящее, высокое искусство, и в нее, в Анаис, – то есть, конечно, не в Анаис, а в Настю – нельзя было не влюбиться, и, как я понимал, вместе со мной сейчас в нее был влюблен весь зал…

На этот раз она больше на сцене не задерживалась и уже через полминуты, сопровождаемая восторженными криками и аплодисментами, прошла мимо меня, крепко при этом держа под руку Дворяницкого, а чуть сзади бдительно шествовал, старательно ограждая ее от поклонников, тот самый амбал, которого я видел на сцене. И так этот своеобразный конвой и я следом прошествовали в кабинет генерального директора. Я хотел было, недолго думая, войти следом за ними, поставить Дворяницкого в известность, что наконец покидаю их, но в последний момент что-то меня остановило у неплотно прикрытой амбалом двери кабинета. Прямо перед самым моим носом прикрыл, собака, – то ли не видел меня, то ли издевался… Так что все дальнейшее я не столько видел – щель надежно перекрывала широченная спина амбала, – сколько слышал. Сначала это был голос хозяина кабинета – немного растерянный, но по-прежнему чуть насмешливый:

– Э, э, ты чего, Настя?

– Кто – я? Я чего? – с хмельным вызовом ответил ему женский голос, и я опять подивился секрету этого перевоплощения: там, за дверью, больше не было милой, одинокой, тоскующей о чем-то своем, затаенном, певицы, там снова была пригородная хабалка, облику которой так соответствовало это платье с вываливающимися грудями, и дурацкое, какое-то цыганско-египетское имя Анаис. – С какой стати я должна ждать, как какая-нибудь Толкунова, когда ты наконец расплатишься. Давай раскошеливайся, как договаривались, да я поеду. И так уже сколько времени из-за тебя потеряла…

Длинная пауза. Потом снова голос Дворяницкого:

– Настя, милая… Ну зачем ты так, птичка наша… Я же не сказал тебе: не заплачу, – верно?

– А ты попробуй скажи, – угрожающе потребовала певица.

Но он продолжал, делая вид, что не слышал ее:

– Я не сказал: не заплачу, я сказал: подожди, дорогая! Мы же помним, что если бы не ты… Спасибо тебе за все…

– «Спасибо» на хлеб не намажешь! – равнодушно отрезала певица.

– Да пойми же ты, женщина! – слегка возвысил голос Дворяницкий, что, похоже, было для него совсем не характерно. – У меня в данный момент обстоятельства. Понимаешь, об-сто-я-тель-ства! Такие, которые могут зацепить всех нас, понимаешь? Всех!!

Я подозреваю, что он имел в виду свое – он имел в виду меня, нагрянувшего как снег на голову постороннего, да еще не просто постороннего – сотрудника Генпрокуратуры. А она, естественно, трактовала эти его недомолвки и заминки по-своему, как желание надуть ее, что и подтвердила следующая ее реплика.

– Ну вы и жулье! – с саркастическим вызовом объявила Анаис. – На пьянку, на целый полк, у них деньги есть, а на расплату по долгу, без которого и сама эта пьянка была бы невозможна, – денег нету. Ты за кого меня держишь, а?

Тут мне стало что-то даже видно: амбал сделал решительный шаг в глубь кабинета, а Дворяницкий вдруг перешел на фальцет, пытаясь предотвратить самое для себя худшее.

– Настя! – умоляюще взвыл он. – Я же тебе говорю, зайка: подожди ты, сейчас просто не время!

Но, видать, не так-то просто было остудить распалившуюся звезду.

– Значит, когда в Насте была нужда – Настя, ради бога, помоги, да? А как до расплаты дело… Какой же ты сучонок, Шалва! Ты что, собрался меня как девчонку-целочку кинуть? Пока не давала – все что хочешь, а как дала… Я ведь дура была, не понимала, что я для вас с Джамалом сделала… Ну а теперь-то я все поняла, все! И хрен я с вас, с гадов, слезу!