У Реддвея от напряжения на благообразных щеках прорезались желваки. Здорово играет, подумал Турецкий и опустил голову, чтобы скрыть усмешку.

Селезнев, впрочем, тоже не лыком шит, продолжал добродушно улыбаться.

– Мистер Реддвей! Я не хочу оспаривать ваши дедуктивные построения, хотя они, как вы сами наверняка понимаете, довольно зыбки. Апраксин мог купить сразу несколько доз кокаина, и не обязательно в гостинице. Но дело не в этом: вы же прибыли в Москву не затем, чтобы ловить какого-то мелкого уличного или гостиничного наркоторговца. Апраксин не был отравлен – экспертиза это установила, так что личность наркоторговца тут не имеет никакого значения. – Селезнев поднялся, заложил руки за спину и высоко поднял подбородок, поза его несомненно указывала на то, что разговор окончен. – У вас нет больше вопросов? – спросил он все же для соблюдения приличия.

– Есть, и много! – ответил Реддвей, тоже поднявшись. – Спасибо за содействие, господин Селезнев, приятно было встретиться с вами.

Выйдя на улицу, Реддвей еще раз сказал: «Fuck!» – а Турецкий позвонил Грязнову.

– С тебя пол-литра, – сообщил Грязнов, если судить по голосу, довольный, как слон, – нет, две поллитры: вторая – Семаге, это он твоего кренделя на «Жигулях» расколол. По документам некто Ковтун Евгений Арсеньевич. Позавчера проходил техосмотр, а механик на СТО – бывший муровец, вспомнил и его самого, и его машину. Говорит, что на ней несколько характерных фишек из фээсбэшного гаража. Это пока все, документы на имя Ковтуна – прикрытие, квартира, где он якобы прописан, сдана в аренду под офис, а его самого там никто отродясь не видел.

– А что с ручкой Симпсона? – напомнил Турецкий.

– Иди в задницу!

Три лестничных пролета Черный преодолел на одном дыхании, влетел в квартиру и запер все замки. Он чувствовал себя так, будто находится внутри большого барабана – кровь пульсировала в бешеном темпе, перед глазами плавали радужные круги. Плотно закрыв все окна, он задвинул шторы, погасил свет и с остервенением содрал с себя желтое пальто. Спустил бы его в унитаз, да не пролезет.

– Спрятался, мать его! Уехал от греха подальше! Затаился, дебил долбаный! – причитал он, ногами запинывая злополучное пальто под шкаф в прихожей, как будто оно одно и было виновато в том, что сейчас ему так страшно.

Билл, почувствовав настроение хозяина, жалобно попискивая, завозился в книжном шкафу. Его глаза красными точками вспыхивали в темноте, как сдвоенный лазерный прицел.

– Билли, мальчик мой! – Он сгреб любимца с полки и вместе с ним прямо в ботинках юркнул с головой под одеяло. – Ты бы на моем месте давно в штаны наложил.

Мышонок, не привыкший к столь бурному проявлению нежности, забеспокоился и попытался выбраться, но Черный держал крепко.

– Понесло меня, мать его, именно сегодня к этому долбаному Кржижановскому! Хотя не пошел бы сегодня, завтра было бы то же самое. Надо было пудрить ему мозги по телефону, а бумажки посылать по почте. Как же я так лажанулся, твою мать! Как же я лажанулся?! Как я лажанулся, мать твою!

Черный перевел дух и зашептал в самое ухо любимцу:

– Так, Биллушка, соберись. Будешь моим психоаналитиком. Лучшее средство от паранойи – самоанализ. Вспоминаем все до мелочей, разбираем по пунктам, каждый пункт обсасываем, выясняем, что ничего угрожающего он не содержал и только их совокупность виновна в общем тягостном впечатлении. Понял? Тогда слушай, если что не поймешь, переспрашивай. Поехали.

Черный поудобнее устроился на подушке, закрыл глаза, расслабился, но мышь из рук не выпускал.

– Значит, началось все с того, что я поехал пудрить мозги соратникам Чеботарева, а конкретно – Кржижановскому. Он оказался еще более тупым, чем я предполагал, и ни хрена из моей концепции не понял. Еще пытался обвинить меня в непрофессионализме, индюк долбаный. Страшно? Нет. И мне тогда было не страшно, а даже весело. Потом пришли два каких-то важных копа и тоже стали пудрить мозги Кржижановскому, а он им. И тогда еще было весело. Я смотался, потому что Кржижановский мне окончательно надоел. И вот тут началось оно. Напрягись, брат.

Выхожу я, значит, из чеботаревского офиса, шагаю себе к стоянке, никого не трогаю. И тут ко мне пристает мужик. На вид ботаник ботаником – очочки какие-то, прикид, как из секонд-хэнда, не то чтобы дешевый, но какой-то весь пожеванный. И в центре Москвы заговаривает со мной на английском с дебелым таким нью-орлеанским акцентом. Интересно тебе уже? Мне тоже стало интересно, как он во мне распознал соотечественника, неужели, думаю, ток-шоу со мной смотрел, может, автограф попросит. Мне все еще весело.

Тут он отводит меня в сторону и солидно так полушепотом говорит: «ЦРУ, специальный агент Симпсон». Ну и хрен с тобой, Симпсон так Симпсон, хотя уже страшно. Вспомнилась мне, Билли, та телка, которой мы по носу съездили и которая потом к нам в самолете клеилась. Выследили, думаю. Спецсамолет, родной Нью-Йорк, мотели – каждый день новые, мистер Черный – ключевой свидетель по убийству Басина. И о чем ты думаешь я тогда больше всего беспокоился? О тебе, скотина. Увезут меня, а ты тут с голоду сдохнешь. Цени и гордись.