Как бы в подтверждение его догадки зазвонил мобильник. Крепыш нажал кнопку, но не отозвался.

— Але! Ты где? — раздался вкрадчивый голос, и Крепыш вдавил мобильник в ухо, чтобы не пропустить ничего. Он узнал Горбоносого.

Мимо прогремел грузовик с какой-то пустой железной тарой, и Крепыш не расслышал несколько слов.

— …есть важное дело, Алик! — продолжал Горбоносый. — Приезжай к пяти часам. Ты где?

Крепыш подумал, что лучше отозваться.

— В Текстильщиках.

— Чего занесло?

— Хотел Верку достать. Но она не пришла. У нее, по-моему, новый хахаль. Хочу проверить.

— Чего ты к ней прилип? Девок, что ли, хороших мало?

— Хороших немало. Да все они разные, — отозвался Крепыш.

— Ну ладно, этот вопрос решай сам. Мешать не стану, — гнул свою линию Горбоносый. — А к пяти жду.

Крепыш решил прикинуться дурачком — великое дело на Руси!

— Так я от Текстильщиков не успею. К семи если? Можно?

Горбоносый помедлил с ответом:

— Ну, давай в семь.

Крепыш выключил телефон. И представил, что по обе стороны от шефа стоят, ухмыляясь, дуболомы-жмурики. На дело их не пошлешь, мозгов на двоих меньше, чем у крысы, зато они готовы вывернуть потроха кому угодно по первому знаку шефа. «Черта лысого! — с бешенством подумал Крепыш, направляясь в сторону метро. — Имечко, гад, вспомнил. Чтобы заманить!»

Итак, он выторговал два часа передышки. Но не факт, что за его домом еще не установлена слежка. А проникнуть на квартиру ох как надо. Нужно забрать две тысячи баксов, припрятанных на черный день. Вот — этот день наступил. Можно потрогать, пощупать, нанюхаться, а потом застрелиться. Лучше, чем ждать каждую минуту днем и ночью ножа или пули. Горбоносый пойдет на все, чтобы себя обезопасить. Пытать они вряд ли будут. Если только Ворон в качестве премии не попросит. Хлебом не корми, дай поиздеваться — такой ублюдок. Давненько Крепыш дал себе слово закатать лысого Ворона в бетон при первом удобном случае. Да все не получалось. Теперь уже такой возможности не представится. Ворону велено судьбою жить и заниматься пыточным делом. А ему, бывшему городскому беспризорнику, хорошо, если удастся спасти свою шкуру. И то вряд ли.

А ноги сами несли к Мазиловским прудам. Мозг напряженно работал, выверяя способы выявления слежки и пути бегства. Напротив дома, как раз под его окнами, росло несколько кустов. Беспрестанно оглядываясь и не замечая слежки, Крепыш забрался внутрь маленькой рощицы, чтобы понаблюдать за своим окном, прежде чем попытаться проникнуть в дом. Ощущение смертельной опасности сдавило голову и сердце.

Слабый, едва уловимый шорох послышался за спиной. И когда Крепыш резко беспамятливо обернулся, над ним нависло заросшее черной щетиной лицо азербайджанца Мурзы. Этот не знавший пощады афганец отряжался Горбоносым на самые рискованные дела. Все знали, что у него нет ни сердца, ни ума, ни памяти.

Значит, на ликвидацию Крепыша Горбоносый послал самого злобного и безжалостного громилу. Только он не знал, что Крепыш готов ко всему, к любым поворотам. Он ничего не успел сообразить, а мысли про Мурзу пролетели, как молнии. Но еще быстрее сработала рука. Выбросив нож, рука полоснула по животу Мурзы, отчего лицо у него сделалось удивленным, а губы серыми. Мозг, прежде чем отключиться, выдал последнюю мысль, которую держал в себе.

— Горбоносый тебя ищет… — прошептал Мурза, — не ходи к нему. Ворон…

О повалился со стоном, ломая ветки и корчась в судорогах. Крепыш окаменел, но пронзительный женский крик привел его в чувство. Он бросился бежать, стремясь затеряться в толпе, и понял, что если в этом мире под небом он еще может просуществовать какое-то время, то только не в Москве.

Максим Витальевич Талызин, президент крупной банковской ассоциации, отмечал свой юбилей дважды. В первый раз собралась вся элита, ждали поздравления от президента. Поздравления не последовало, и Максим Витальевич подумал, что никогда этого не забудет.

Во второй раз съехалась публика поменьше калибром, но были и высокие военные и милицейские чины. Максим Витальевич уделял гостям меньше внимания, временами исчезал для сложных телефонных переговоров и приватных бесед, позволил себе прилечь в разгар всеобщего веселья.

День рождения у него приходился на прекрасную июльскую пору. И он считал это добрым знаком своей судьбы. С детской поры в самые трудные времена к июлю как-то все устанавливалось, благополучие какое-то приходило, пусть временное. У братьев — слякотный февраль, промозглый апрель, студеный ноябрь. Всегда нужда, всегда надрыв, всегда ощущение долгого, непроходящего беспокойства. Папаша их бросал много раз, иногда появлялся и дарил что-нибудь. Максим Витальевич помнил желтые леденцы и сломанный самокат, который не раз чинил ему сторож из соседнего гаража. Мать-поломойка часто болела, особенно мучилась радикулитом. И ей ли было возражать против появления или ухода отца, против вечной нервозности, которая возникала во время его визитов, против грошовых даров, которые хоть ненадолго, но скрашивали жизнь ребятишкам и создавали иллюзию благополучия.

Но как бы ни было худо в слякотном феврале, промозглом апреле, как бы они ни бедствовали и ни голодали на грошовую зарплату матери, к июлю все налаживалось. Обязательно наступала теплынь, приходило успокоение. И Максимов день рождения получался настоящим праздником.

Вот и сейчас в саду под разноцветными бумажными фонарями, развешенными между деревьев, гости веселятся, не особенно нуждаясь в хозяине, потому что красивые девушки в теремках под яблонями подают им всевозможные напитки и угощения. Тихая музыка заставляет забыть обо всем и наслаждаться отдыхом. А для любителей «клубнички» тоже есть места для уединения. И все это его царство, все это создал он, у которого от прежней жизни остались только имя и фамилия — Талызин.