Результаты неудачного рейда в Ступинский район уже были известны, когда Турецкий приехал в МУР и поднялся к Грязнову.

Вячеслав Иванович встретил его с грустным видом. Махнув рукой, произнес:

— Стоило нам потянуть за нужную ниточку, как ее тут же оборвали.

Турецкий после утренней зарядки и двух чашек кофе чувствовал себя гораздо бодрее друга.

— Может быть, эта ниточка ничего бы и не дала, — ответил он. — Тот киллер мог и не вывести нас на след. Гораздо важнее сейчас другое.

— Что?

— Совпадение рейдов. «Банковских» наверняка кто-то предупредил. Они ведь не двигались, пока мы не получили шифровку из Ступина. Заслуга того старого опера, которого придется награждать посмертно. И тут же «банковские» сорвались с места. Они знали и о времени нашей акции. И убрались восвояси. Кто-то их информировал. И я тебе скажу…

Грязнов даже весь подался вперед, боясь пропустить слово.

— …какой-то милицейский чин, — спокойно закончил Турецкий.

На лице Грязнова выразилась досада. Он откинулся в кресле.

— Уф! Пинкертон… мать твою…

Турецкий закурил и некоторое время молчал, собираясь с мыслями.

— Ты не дослушал, — произнес он наконец. — Да, милицейский чин. Но где его искать? Пойдем простым логическим путем, как в известном фильме.

— Пойдем вместе, — согласился, пряча усмешку, Грязнов.

— Могли им сообщить из Ступина? — спросил Турецкий.

— Да, — согласился Грязнов.

— Нет! — сказал Турецкий. — Вряд ли… Тогда надо думать, что это всероссийская организация с разветвленной сетью агентов по всей стране. Такой вариант я исключаю. Скорее всего, предупредили местные осведомители. Московские. И следует искать их в недрах МУРа и прокуратуры. Значит, надо танцевать от печки: кто знал о донесении ступинского опера? Что делал каждый из них по часам и минутам?

По мере того как он говорил, огорченное лицо Грязнова вытягивалось, теряло грустное выражение, становилось тверже, суровее.

— Когда? — спросил он, когда Турецкий сделал паузу, чтобы закурить.

— Мне нужны эти сведения сегодня.

Грязнова буквально заколотило.

— Может быть, завтра утром? А? — попросил он. — Люди в разъездах. За ночь в Москве семь убийств и три изнасилования. Это не считая квартирных краж, драк и прочих мелких преступлений. Группы подростков схлестнулись у бара на Никитской. Покалечено несколько человек. Трое при смерти. Называется, выпили пивка.

Турецкий понял, что его приказной тон обидел товарища, начальника МУРа, и мысленно поругал себя. За важностью задач не надо забывать простых человеческих отношений. Он мягко сжал безвольно лежавшую на кресле руку приятеля и произнес просительным тоном:

— Сегодня, Слава! А в прокуратуре попробую деликатным образом разобраться сам. Пока мы не найдем предателя, или как сейчас их называют? Зарабатывающие господа? Мы будем проигрывать в сражениях с «банковскими». Как вышло в Ступинском районе. Согласен?

Грязнов мрачно кивнул.

Два самосвала, тяжело разворачиваясь, въезжали на дачный участок. Андрей Алексеевич Гончар в длинных футбольных трусах с вывалившимся голым животом бегал от одного к другому с хмурым видом и показывал, где следует разгружаться. Он каждый день думал о том, что самосвалы стоят бешеных денег. А еще нужны тракторы и подъемные краны. Мысленно он досадовал на жену, которая сперва внушила ему, что нужен двухэтажный коттедж, а потом ей взбрендило в голову достраивать третий этаж. А это значило, по существу, ломать уже построенное и возводить все заново. Стены, конечно, пригодились, но крышу и пристройки пришлось ломать. А если учесть, что на строительстве дома и благоустройстве участка работали еще шесть человек, то ежедневные затраты вырастали поистине в крокодильскую сумму, пожирали с необыкновенной быстротой все денежные запасы, и Андрей Алексеевич не успевал их восполнять. Хотя деньги текли немалые помимо зарплаты. И тоже каждый день. Игнатов следил за этим строго, так как львиная доля доставалась ему. К слову сказать, и то, что доходило до Андрея Алексеевича, оказывалось немалым. Он уговаривал жену Алену поездить на эти деньги по белу свету: на Канары или Сейшелы например, но Алена твердо сказала — дом!

Из пяти сестер, владевших деревенским «планом» после смерти родителей, Аленка выделялась своим умом и властностью. Остальные сестры выросли довольно блеклыми. А его Алена и черноброва, и фигуриста, словно других кровей. Андрей Алексеевич не усматривал в этом ничего удивительного. Мамаша жены — бабища поперек себя шире — в молодости была слаба на передок. Всей деревне известно. Может, другие сестры и от отца — колченогого доходяги. А его Алена не только красотой, но и умом взяла. Росла бедной деревенской девчонкой, а сейчас главный бухгалтер в одной из столичных фирм. А эта фирма чем только не зарабатывает! И все это проходит через Аленкины руки, превращается в стройные столбики цифр, в которых сам черт ногу сломит. Андрей Алексеевич, у которого с математикой всегда было плохо, очень уважал таланты жены. И все, что она говорила, старался выполнять. И это совсем его не тяготило. Она ведь и моложе. Отсюда и власть. Ее же была идея — после раздела имущества скупить земельные доли у сестер и сделаться хозяйкой большого участка. Землю она обеспечила. А его дело строить.

— Куда? Куда? Идиот! — заорал он, словно очнувшись. И побежал, тряся животом и размахивая руками. — Скотина!

Самосвал разворачивался в том месте, где Алена успела сделать огуречную грядку. Во всем повинуясь жене, Андрей Алексеевич с рабочими свирепствовал.

— Осел! Сказано было: сгружать в другом углу.

По мере того как росли стены, деревенские мужики, поглядывая в ту сторону, говорили недобро:

— Ворует! Откуда у майора милиции такие деньжищи?

Такие разговоры доходили до Андрея Алексеевича и были, естественно, неприятны. Тем более что он давно уже не майор, а полковник. Но народу почему-то запомнилось — майор.