Но при всей его возможной занятости, а также с учетом его возраста — все-таки совсем близко уже к семидесяти годам подошел, демонстрируя при этом свою кипучую энергию, — он один теперь знал, кому они втроем в свое время могли перебежать дорогу. Ведь если взять за основу соображение о том, что убийцей мог быть профи высокого класса, то и искать его следовало в первую очередь именно в спецслужбах.

Опять же, с другой стороны, и профи этот никак не был одиночкой, стремившимся за что-то наказать своих недругов, коими являлись — ни много ни мало — трое высших руководителей госбезопасности. Этот человек в сером плаще, видно, был уверен в своей неуязвимости, потому и действовал, можно сказать, без всякого стеснения. А его плащ да бейсболку, включая даже и хромоту, серьезной маскировкой назвать было нельзя. Возможно, он и сам это понял, когда устранил двоих вероятных свидетелей. Как безжалостно выстрелил перед этим в жену Порубова, если та действительно его узнала. А этот факт, между прочим, говорил еще и о том, что убийцу можно разыскать в прошлом той же Анастасии Копыловой. Уж, во всяком случае, Николай Алексеевич, всемогущий еще относительно недавно начальник Службы безопасности президента страны, вполне мог знать, откуда растут ноги.

И Поремский поспешил воспользоваться подсказкой Турецкого, чтобы встретиться с Коротковым.

Это оказалось не так просто. В администрации нового президента адрес и телефоны Короткова были, разумеется, известны, но никто, даже на уровне заместителей главы, «не располагал» такими сведениями. То же самое ему с иронической вежливостью ответили и в ФСБ. Оставался последний шанс — позвонить Меркулову, уж для его-то окружения этот вопрос секрета не представлял.

Константин Дмитриевич выслушал Владимира, спросил, чем вызвано его желание встретиться с Коротковым, и попросил перезвонить ему через пятнадцать минут. И когда он перезвонил, спокойно продиктовал Владимиру городской и дачный телефоны отставного генерала.

Владимир немедленно позвонил на дачу, в Успенское, и Николай Алексеевич сам взял трубку.

Долго представляться не пришлось, Поремскому показалось, что генерал уже был в курсе его визита и даже обрадовался звонку. Слабым голосом больного человека, простуженного, во всяком случае, он выразил согласие встретиться для разговора с господином следователем Генеральной прокуратуры и, больше того, надеялся, что встреча состоится в самые ближайшие часы, ему есть что сказать следствию по поводу гибели бывших своих коллег-сослуживцев. И он очень надеется, что уважаемый Владимир Дмитриевич — вот даже как! — примет во внимание его болезненное состояние и не задержится со своим визитом к нему в Успенское.

Потом Коротков продиктовал свой адрес по-прежнему слабым голосом, но очень точно «нарисовал», как к нему ехать, и попросил передать его привет и добрые пожелания Константину Дмитриевичу Меркулову.

Последнее было несколько неожиданно для Поремского, но он вдруг понял, зачем Меркулов расспрашивал его, прежде чем дать номера телефонов. А те пятнадцать минут, что Владимир ждал, потребовались ему самому, чтобы договориться с генералом и представить своего старшего следователя. Вот почему Коротков и назвал его по имени-отчеству, хотя Владимир помнил, что представился только по фамилии…

«Дача», как ее действительно называл Коротков, была выстроена в чудовищном стиле первых «новых русских», неожиданно ощутивших безграничную власть своих неправедных денег. Тут все было — и прибалтийская черепица, и испанские башенки, и старинные российские шатровые крыши, и опоясывающая нелепое здание из красного кирпича стеклянная галерея, и даже эркеры в ней. То есть полный сумбур, претендующий на богатую величественность хозяина-нувориша.

«Да, — подумал, подъезжая к высокой и тоже кирпичной ограде, Владимир, — „высоким“ вкусом тут и близко не пахнет. Интересно, а как же он здесь сочиняет мемуары? Сам пишет или кто-то за него пашет? Наверняка холуи работают… Раньше они, эти люди, назывались литзаписчиками, хоть честно писали в выходных данных — „литературная запись такого-то“. То есть титульные авторы как бы не претендовали тем самым на высокое звание писателя. Но теперь, когда все вопросы решают только деньги, а боязнь, что тебя засмеют как самозванца, тоже в этой связи отпала, этих „писателей“ объявилась тьма-тьмущая — тут тебе и молодые банкиры, и генералы в отставке, и беглые „бизнесмены“. Спасу нет от „инженеров человеческих душ“, имеющих, оказывается, опыт, которым они, так уж и быть, согласны поделиться с нынешним „массовым“ читателем…

И ведь вот подумал с изрядной долею сарказма, а едва вошел в дом, двери которого перед ним распахнул крепкий «молодец», как сразу окунулся в атмосферу «высокого творчества».

Сам генерал, в теплой домашней куртке, полотняных брюках, напоминавших прежнюю китайскую «дружбу», и тапочках без задников, сидел, развалившись, в глубоком кресле посреди холла. А на небольшом столике перед ним стоял включенный диктофон, который, вероятно, записывал его яркие сентенции. Напротив столика, на низенькой табуретке, сидел невзрачный человечек с ярко выраженной семитской внешностью и с блокнотом в руках, который и слушал, и записывал вечные, надо полагать, мысли.

Поремскому захотелось рассмеяться. То, что он уже прежде слышал о Короткове, указывало на то, что этот человек — просто редкий антисемит, и вот — на тебе! Словно насмешка над здравым смыслом генерала госбезопасности.

Увидев вошедшего, Коротков одной рукой махнул ему приветственно и одновременно приглашая к себе, в соседнее кресло. А другой рукой он милостивым жестом — иначе просто не скажешь — отпустил своего «литературного помощника». Точнее, махнул, как на надоевшую муху, и тот, выключив диктофон, забрал его, послушно поднялся с табуретки и бочком, бочком вышел за дверь, даже толком не поздоровавшись с Поремским, лишь кивнув как-то робко. Видать, всех их тут держит властный генерал в своих ежовых рукавицах.

По-прежнему не вставая, Коротков протянул вялую руку подошедшему Поремскому и счел нужным все-таки извиниться за свое бессилие. Устал, совсем чертова простуда замучила. Горло его было окутано вязаным шарфом. Он и говорил поэтому сипло. Но с ходу предложил выпить чего-нибудь «горяченького». Поремский вежливо отказался, сославшись на то, что сегодня за рулем. Коротков разочарованно развел руками.

— Я, между прочим, — негромко сказал он, слегка нагнувшись в сторону Владимира, — уже собирался и сам навестить вашу контору. Последние события, скажу вам откровенно, совершенно выбили меня из колеи. Вон, — он кивнул в сторону двери, куда ушел его помощник, — даже самым дорогим сердцу делом не могу с полной отдачей заниматься.