— Я слушаю, — сказал действительно сонный голос. — Вам кто нужен?

— Михаил Федорович.

— Это я. А вы — кто?

— Меня зовут Вячеслав Иванович Грязнов, и я нахожусь в поезде, который приближается к Рижскому вокзалу. Я имею честь передать вам привет от одного латышского жителя.

— Грязнов? Это из МУРа, что ли?

— Было такое дело. До некоторых событий, Михаил Федорович. Это ведь вы, я правильно понял?

— Правильно. И чего вы хотите в такую рань?

— Кто рано встает, говорила моя покойная матушка, тому Бог дает. Я хотел бы, по возможности, встретиться с вами. В том месте и в то время, которое вы укажете.

— Да? — В голосе Покровского, уже отошедшего от сна, послышалось раздумье. — Хорошо, продиктуйте мне ваш телефон, я перезвоню в течение первой половины дня. Я уже в курсе некоторых ваших нужд.

— Был, надо понимать, звонок из Риги?

— Был, а что? Знаете, как сказала одна жена своему мужу? «Ты со мной — по человечески, и я с тобой тоже по-человечески». Слышали такой анекдот?

— А то!

Грязнов захохотал так, будто ему рассказали неслыханной силы препохабнейший анекдот, то есть в открытую проявил свою «солдатскую сущность». Мелко засмеялся — он услышал в трубке — и Покровский, возможно обрадованный такой реакцией.

— С чекушкой — понятно. Но кого же мы с вами будем считать супругой, а, Михаил Федорович? — продолжал «радоваться» Грязнов.

— Главное — понимание, а с последствиями разберемся.

— Я тоже так считаю… Для сведения, если встанет вопрос о времени, я живу на Енисейской улице. Это рядом со Свиблово. Отсюда и отсчет.

— Договорились.

«Значит, все-таки позвонил, — обрадованно подумал Грязнов. — А что, нелегка она, жизнь эмигранта! Она тебе нужна, Вячеслав, такая? Тебе — нет, а он на своей шкуре испытывает то, что заработал…»

Но неприязни к Андрею Васильевичу, или Альгирдасу Юзефовичу — как тому будет угодно, — Вячеслав Иванович как-то уже не испытывал…

5

Михаил Федорович Покровский рано поседел и теперь выглядел этаким моложавым старичком — небольшого роста, узкоплечий, с копной седых волос и мелким морщинистым лицом.

Когда-то у Грязнова был один личный агент, которого, кстати, знал и Турецкий, даже получал от него сведения пару раз — по просьбе, разумеется, Вячеслава Ивановича — тогда еще начальника МУРа. Так вот тот человечек по кличке Птичка Божья был способным музыкантом. Но всего его таланта хватало лишь на то, чтобы играть, в зависимости от настроения, на саксофоне или гитаре в подземном переходе станций метро «Пушкинская» и «Новослободская», где у него были свои точки. А сентиментальная братва, слушая в его исполнении остро берущие за душу джазовые свинги Гленна Миллера либо гитарные переборы душещипательной «Мурки», сами свято охраняли эти его «законные» места. Талант — он же везде талант, что в консерватории среди изысканных меломанов, что в подземном переходе среди бомжей и профессиональных нищих.

И вот, увидев Покровского, который, предварительно спросив, кто пришел, и разглядев пришельца в дверной глазок, открыл бронированную створку двери, Грязнов даже не смог сдержаться, усмехнулся, тут же изобразив на лице приветственную улыбку, настолько этот человечек был внешне похож на его старого агента.

— Чаю, кофе? Чего желаете?

— Кофе я более, чем следовало бы, напился в Юрмале, так что, если не трудно, обыкновенного чаю.

— Ну насчет обыкновенности… я бы так не сказал. Чай хороший и на травках, не пожалеете.

«Чего-то разговор у нас завязывается пустой, не по делу, — подумал Грязнов. — Или этот Покровский просто давно уже не интересуется другими проблемами, кроме своих травок? Другой бы, может, уже давно спросил: что тебя интересует? И давайте не станем заниматься приседаниями и словоблудиями… Церемония прямо какая-то».

Но Покровский молча пригласил Грязнова пройти на кухню, где поставил на полку зеркального старого буфета бутылку-сувенир. Потом так же степенно включил электрический чайник и стал мыть фарфоровый — для заварки.

— Можете курить, я форточку открою, — походя заметил он и приотворил дверь на балкон.

Грязнов бросил на стол пачку сигарет, на которой был записан телефонный номер самого Покровского, словно не заметил своей оплошности. Но тот заметил, и его брови чуточку вскинулись домиками.

— Вы так неосторожны? — не то спросил, не то отметил Покровский.

— Вы о чем? — удивился Грязнов, но, увидев его взгляд, устремленный на пачку, якобы смущенно потупился и, достав последнюю сигарету, смял пачку сильными пальцами, после чего стал смотреть, куда бы пачку выбросить. — Я в ресторане, в Юрмале, записывал. А теперь номер хранится там, где ему и должно быть.

Покровский молча показал на пустое мусорное ведро под раковиной, куда и полетела небрежно смятая пачка.

— Как его здоровье? — не называя имени, спросил Покровский. — Как выглядит?

— Вы знаете, — усмехнулся Грязнов, — я сам над этим размышлял на обратной дороге… Вышел из простуды, но еще жалуется, что не все в порядке. Думаю, боится послегриппозных осложнений. Но тем не менее пришел же. Хотя было довольно ветрено. А вот как выглядит? Я думаю, не обижу его, если скажу… Как всякий вынужденный эмигрант, постоянно опасающийся за свою жизнь. Он знает причину и может, в силу своей профессии, предвидеть исход. Нелегкое зрелище.