Когда я была маленькая, мой отец иногда рассказывал нам о своем детстве, о том, как он был юнгой на корабле. Обычно он рассказывал нам эти истории, когда мы плохо себя вели, чтобы запугать нас. Он говорил о том, как его пороли плетью и жестокие матросы старались ударить так, чтобы плеть попала на то же самое место, чтобы было еще больнее.

Так же и чума. Она наносит удар, а потом еще один по живому горю. Джеми еще оплакивал своего братика, когда его слезы вдруг превратились в судорожные всхлипывания больного ребенка. Мой веселый маленький мальчик любил жизнь и изо всех сил боролся за нее.

Элинор Момпелльон была рядом со мной с самого начала его болезни. Мне запомнился ее нежный, ласковый голос:

— Анна, я должна тебе сказать, что мой Майкл заподозрил, что это чума, с самого начала, как только навестил Джорджа Виккарза. Ты ведь знаешь, он учился в Кембриджском университете, так что он сразу связался со своими друзьями по университету и попросил их разузнать у врачей, есть ли какие-то новые средства против этой болезни. Он получил ответ от своего хорошего друга: тот пишет, что врачи нашли средство, которое может помочь.

Вот так и получилось, что, выполняя рекомендации известных врачей, мы стали лечить Джеми средством, которое в результате только продлило его мучения.

У мистера Виккарза нарыв образовался на шее, а у Джеми под мышкой. Он жалобно плакал от боли, стараясь держать свою худенькую ручку на отлете, чтобы не прикасаться к опухоли. Друг мистера Момпелльона прислал рецепт. Надо было испечь на углях большую луковицу, вынуть из нее сердцевину, начинить ее финиками, мелко нарезанной рутой и добавить капельку венецианского бальзама — скипидара.

Я пекла луковицы одну за другой, хотя, когда мы прикладывали луковицу к нарыву, Джеми вскрикивал от боли. Я плакала, привязывая эти ненавистные припарки, а потом брала его на руки и качала, утешая и пытаясь отвлечь его песенками и сказками.

Утром Анис Гауди принесла мазь, пахнущую мятой, и спросила у меня разрешения намазать ею ребенка. Она села на пол спиной к стене и, положив Джеми к себе на колени, очень нежно и осторожно гладила все его тело, незаметно смазывая мазью мучивший его нарыв. И тихо напевала при этом: «Два ангела явились к нам с востока. Один принес огонь, другой принес мороз. Уйди, огонь! Приди, мороз!»

Джеми сначала крутился и хныкал, но потом затих под ее умелыми, нежными руками и заснул. Когда я укладывала его на кровать, его кожа была уже не такой красной, лоб стал прохладным. Я от всей души поблагодарила Анис.

— Ты хорошая мать, Анна Фрит. Твои руки не останутся пустыми. Помни об этом, когда тебе будет совсем тяжело.

Я теперь понимаю: Анис знала, что облегчение это только временное. Когда действие отвара и мази начало улетучиваться, лихорадка с каждым часом становилась все сильнее, и к полудню Джеми уже бредил.

— Мамочка, Томми зовет тебя, — прошептал он.

— Я здесь, мой дорогой. Скажи Томми, что я здесь, — прошептала я в ответ, стараясь не плакать.

Элинор Момпелльон приносила для меня еду, но я о еде даже думать не могла. Она сидела рядом со мной, держала меня за руку и утешала. Только позже я узнала, что, проведя у меня несколько часов, она шла потом к моей соседке Мэри Хэдфилд. Мать Мэри переехала к ней, чтобы не оставлять ее одну в неутешном горе, и заболела сама. А от нее Элинор шла к Сиделлам, где больных было трое. Потом — к Хоксуортам, где беременная Джейн слегла вместе со своим мужем.

Джеми страдал пять дней, прежде чем Господь Бог наконец забрал его к себе. В день смерти на его теле появились странные ярко-красные круги. Прошло несколько часов, и они потемнели и стали фиолетовыми, а потом лилово-черными, уплотнились и покрылись твердой коркой. Казалось, его тело умирает у меня на глазах, хотя он и дышал. Мистер и миссис Момпелльон пришли вдвоем, как только услышали, что у Джеми появились эти новые признаки чумы. Джеми лежал на матрасике у очага, я сидела рядом с ним. Пастор опустился на колени и начал молиться. Его жена молча подошла и встала на колени рядом с ним. Слова молитвы доносились до меня будто издалека.

— О Боже, всемогущий и милосердный, внемли нашей просьбе. Смилостивься над нами, отзови своего ангела смерти и не дай этому ребенку погибнуть…

Огонь, полыхавший в камине, освещал две склоненные головы — светловолосую и темную. Только в конце молитвы Элинор взглянула на меня. Слезы так и бежали по моему лицу, и она поняла, что мольбы оказались тщетными.

Я плохо помню дни после смерти Джеми. Я знаю, что, когда за ним приехал могильщик, я как безумная пыталась сорвать покрывало с его тела, потому что боялась, что он задохнется. Я знаю, что много раз ходила в церковь и на кладбище, где появились и новые могилы: матери Мэри Хэдфилд, троих детей Сиделлов, мужа Джейн Хоксуорт и ее преждевременно родившегося сына, который прожил всего сутки. Я была с Либ Хэнкок на кладбище в тот день, когда хоронили ее мужа, и мы с ней рыдали на плече друг у друга. Но я не могу вспомнить, кто что говорил в церкви или на кладбище, за исключением этих слов, врезавшихся мне в память: «Средь жизни мы очутились в пучине смерти».