— Вот здесь я провела почти всю свою жизнь, — сказала она. — Я знаю на этом столе каждое пятно, каждую царапину. — Она опустила голову, и слеза упала на стол.

Тут до нас донесся какой-то шум со двора. Я выглянула за дверь и увидела мистера Момпелльона на Антеросе. Он спешился и был уже в доме, пока растерявшийся конюх подбирал брошенную им уздечку. Пастор не стал дожидаться, пока объявят о его прибытии.

— Полковник Бредфорд! — прокричал он так громко, что все разговоры в холле стихли.

Мебель там уже накрыли простынями. Я пробралась за деревянную скамью с высокой спинкой и, спрятавшись под простыней, увидела, как в холл вошел полковник.

— Пастор Момпелльон? — сказал он. — Вам не следовало утруждать себя и приезжать к нам в такой спешке, чтобы попрощаться. Я хотел это сделать вот в этом письме.

Полковник протянул пастору конверт.

— Я приехал совсем не за этим. Я хочу, чтобы вы пересмотрели свое решение и остались. Ваша семья занимает самое высокое положение в нашей деревне. Жители должны брать с вас пример. Если вы струсили, то как я могу просить их оставаться мужественными?

— Я вовсе не струсил, — холодно ответил полковник. — Я просто делаю то, что должен делать любой здравомыслящий человек: пытаюсь защитить своих близких.

Момпелльон шагнул ему навстречу:

— Подумайте о тех, кого вы подвергаете риску…

Полковник отступил назад, стараясь держать дистанцию:

— У нас уже был разговор на эту тему, и я намерен поступить так, как я вам уже говорил. Моя жизнь и жизнь моей семьи значат для меня гораздо больше, чем какой-то возможный риск для чужих для меня людей.

Пастор не отступал:

— Если вас не волнует судьба других людей, подумайте о том, сколько добра вы могли бы принести местным жителям, для которых вы должны быть примером для подражания. — Он приблизился к полковнику и взял его за локоть. — Даже малейший жест доброты и сочувствия со стороны вашего семейства значил бы для них гораздо больше, чем то, что даю им я, — ведь это входит в мои обязанности священника.

Элизабет Бредфорд, которая стояла на площадке второго этажа, с трудом подавила смешок. Ее отец взглянул наверх, и они обменялись понимающим взглядом.

— Ах, как это лестно! — произнес он с издевкой. — Дорогой мой, я воспитывал свою дочь не для того, чтобы она нянчилась с каким-то сбродом. А если бы мне захотелось оказывать помощь страждущим, я тогда принял бы сан.

Момпелльон с омерзением отдернул руку:

— Для того чтобы вести себя как мужчина, совсем не обязательно быть священником.

Пастор повернулся и пошел к камину. Он все еще сжимал в руке письмо полковника, о котором, кажется, совсем забыл. Он сделал глубокий вдох, а когда вновь повернулся к полковнику, лицо его выражало абсолютное спокойствие.

— Если вы решили отправить жену и дочь — хорошо, но, прошу вас, останьтесь сами и исполните свой долг.

— А кто дал вам право указывать мне, в чем состоит мой долг? Я ведь не говорю вам ничего о вашем долге, хотя вам не мешало бы позаботиться о вашей хрупкой жене.

Услышав эти слова, пастор покраснел:

— Я должен признаться, сэр, что, когда я впервые заподозрил то, что мы уже точно знаем сейчас, я умолял ее уехать. Но она отказалась, а сейчас говорит, что я должен этому радоваться, так как я не смог бы просить сегодня других остаться, если бы она тогда покинула деревню.

— Ну что ж, кажется, ваша жена — мастер по части принятия неверных решений. У нее в этом большой опыт.

Это было такое оскорбительное замечание, что я едва не вскрикнула. Мистер Момпелльон стоял, сжимая кулаки, но потом взял себя в руки и постарался говорить спокойно:

— Может быть, вы и правы. Тем не менее я уверен, что вы сделали сегодня неправильный выбор. Люди не простят вам то, что вы покинули их в трудную минуту.

— А вы думаете, меня волнует мнение каких-то потных шахтеров и их сопливых отпрысков?

Мистер Момпелльон резко вздохнул и сделал шаг вперед. Полковник примирительно поднял руку:

— Послушайте, пастор, не думайте, что я не оценил сегодня ваших усилий. Я вовсе не утверждаю, что ваша проповедь была напрасной. Люди почувствовали себя праведниками из-за того, что остаются в деревне, и это хорошо. Нужно же им хоть чем-то утешиться, ведь выбора у них все равно нет.

Выбора нет. Я почувствовала, что опускаюсь с заоблачных высот, куда вознесла меня сегодня утром проповедь пастора, на грешную землю. Возможно, если бы мои дети были живы, я рискнула бы бежать с ними куда глаза глядят. Но я в этом сильно сомневаюсь. Как правильно сказала Афра моему отцу, нелегко поменять крышу над головой и верный кусок хлеба на опасности и голод, что ждут тебя в пути. А сейчас, когда мои мальчики лежат на церковном кладбище, у меня вообще нет причины покидать родную деревню. Чума уже забрала у меня самое дорогое, и мне теперь казалось, что моя жизнь вообще ничего не стоит. Так что я не заслужила особых похвал за свое решение остаться. У меня почти пропало желание жить, да к тому же мне некуда было податься.