На площади собрались человек двенадцать, чтобы вершить правосудие над Афрой. Там был Дэвид, муж покойной Маргарет Ливседж, который наверняка вспоминал о разбитых надеждах его жены на могущество «халдейского заклинания». Пришла и Кейт Толбот, которая так и не смогла при помощи «абракадабры» спасти своего мужа. Пришли и другие, но, если Афра и обманула их тоже, они не хотели в этом признаваться.

Все эти люди пришли для того, чтобы потребовать строгого наказания для Афры. Но когда они увидели, какая она жалкая и несчастная, жажда мести в них поутихла. Пастор сел на корточки рядом с Афрой и тихо заговорил с ней. Он сказал, что она должна будет вернуть все деньги, которые выманила у людей, и наложил на нее епитимью. Трудно было сказать, понимала ли она, что он ей говорил. Пастор попросил отвезти ее домой на телеге. Мы с Элинор поехали с ней. Она была настолько слаба, что нам приходилось поддерживать ее с двух сторон. Она повторяла имя своей дочери, так что мы остановились у моего дома и забрали Фейт. Всю дорогу девочка сидела молча, прижавшись к матери.

Мы первым делом подогрели воду и попытались отмыть Афру, а потом хотели смазать ее волдыри мазью. Вначале она безвольно подчинялась, но потом, придя в себя, стала нас оскорблять и потребовала, чтобы мы убирались из ее дома.

— Афра, — тихо сказала я, — я тебя очень прошу, разреши мне забрать с собой Фейт на день или на два, пока ты не будешь лучше себя чувствовать.

— Ну уж нет, хитрая лиса! — завизжала она, схватив испуганного ребенка. — Я вижу тебя насквозь. Ты теперь мне не падчерица, ты зазналась. Вот кто теперь твоя семья! — указала она дрожащим пальцем на Элинор. — Эта бесплодная корова отнимет у меня моего последнего ребенка!

Элинор вся сжалась, схватилась за спинку стула, как будто вот-вот потеряет сознание.

— Я знаю, что вы задумали. Ты будешь говорить про меня гадости моей дочке! — кричала Афра.

Я подала Элинор знак, и мы пошли к выходу, а нам вслед неслись проклятия.

Я очень беспокоилась о Фейт и после обеда вернулась с корзинкой еды и мазью для Афры. Но она не открыла мне дверь и продолжала всячески обзывать меня, так что я просто оставила корзинку на ступенях и ушла. То же повторилось и на следующий день, и еще через день. Каждый раз я видела в окне Фейт, которая смотрела на меня грустными, как у взрослой, глазами. Но на третий день я Фейт не увидела. И когда я спросила Афру, где Фейт, она начала что-то распевать тонким голосом — слов было не разобрать.

Через два дня я решила пойти к Афре, когда стемнеет. Я надеялась, что она со сна потеряет бдительность и мне удастся узнать у нее, как там Фейт. Но Афра не спала. Еще издали я увидела в окне отсветы пламени, а подойдя поближе, смогла разглядеть, что Афра пляшет перед огнем. Она остригла волосы чуть ли не до корней. Приседая и подпрыгивая, она пронзительно верещала: «Аратали, ратали, атали, тали, али, ли-и-и-и-и-и-и-и-и-и!» Она воздела руки как в молитве, а потом сняла что-то с потолочной балки. Я вначале не поняла, что это. Видно было только, что предмет этот движется, что он… живой!

Должна признаться, что я тогда испугалась. Я не верю в колдовство, но верю в злые мысли — и в безумие. И когда змея выскользнула из рук Афры и обвилась вокруг ее талии, единственным моим желанием было бежать без оглядки.

Но я должна была забрать Фейт у матери, которая, очевидно, сошла с ума. Я заколотила в дверь и вскоре очутилась лицом к лицу с Афрой.

У меня перехватило дыхание от ужасного смрада. Еще не видя трупа, я поняла, что девочка давно мертва. А потом я увидела, что она подвесила Фейт, как куклу, к балке. Афра, видимо, пыталась закрасить ее почерневшую кожу со следами чумы какой-то белой пастой.

— Афра, пожалей дочку! Сейчас же отвяжи ее! Дай ей упокоиться с миром!

— Это ты говоришь о жалости? И где он, этот твой покой?

Она зашипела и бросилась на меня со своей змеей. Я обычно не боюсь змей, но тут, в свете огня, когда глаза гадины загорелись красным и она высунула свой раздвоенный язык, я пришла в ужас. И побежала прочь от этого ужасного дома.

Пастор сходил к Афре той ночью, а на следующее утро еще раз отправился туда уже вместе с Элинор. Но Афра к тому времени закрыла дверь на засов и занавесила окна. Она плясала, выкрикивая ругательства, и нараспев повторяла что-то невнятное. Пастор стоял на улице и молился за нее.

Потом мы обсуждали, не послать ли в дом Афры мужчин, чтобы они вышибли дверь и вынесли тело ребенка. Но пастор выступил против этого. Он сказал, что риск слишком велик: Афра в ее безумном состоянии могла накинуться на людей, да и труп девочки разложился.

— Похоронить девочку мы можем и позже, — сказал он. — Когда Афра немного успокоится.

Но Элинор рассказала мне по секрету, что Майкл Момпелльон опасался и того, что, увидев Афру со змеей, люди могут подумать, что она ведьма, и тогда по деревне снова распространятся всякие страхи и суеверия.

Больше я к Афре не ходила. Сердце подсказывало мне, что нельзя оставлять ее наедине с безумием, но я его не послушала, а по правде говоря, просто боялась. Какое-то время я вообще старалась не думать об Афре. Кроме нее, у меня было много пищи для размышлений. Прошло две недели с тех пор, как мы жгли вещи, и что-то произошло в нашей деревне.

Я сказала: что-то произошло. Но вернее было бы сказать, что чего-то уже не происходило. После последнего воскресенья в июле мы не слышали о новых жертвах чумы. Сначала я не обратила на это внимания, так как ухаживала за теми, кто был болен или лежал при смерти. Но к следующему воскресенью, когда мы собрались в Делфе, я начала, как обычно, считать всех присутствующих и очень удивилась, обнаружив — впервые за этот год, — что все на месте.