Мистер Момпелльон с удивлением спросил:

— Откуда ты это знаешь?

— За этот год я немного научилась понимать латинский язык… все эти медицинские книги, они ведь на латыни, и мы…

Он остановил меня, чтобы я вдруг не произнесла ее имя.

— Ну что ж, прекрасно. Значит, ты можешь передать мистеру Стенли то, что я тебя просил, и скажи ему, чтобы он меня больше не беспокоил.

Одно дело — знать значение слов, и совсем другое — понимать смысл сказанного. Когда я передала послание, лицо у мистера Стенли вытянулось. Он тут же ушел и больше не возвращался.

Помимо работы в доме пастора у меня еще была масса дел. Кроме своих овец, я должна была теперь заботиться и об участке Гауди с лекарственными травами, так как все привыкли обращаться ко мне за всякими снадобьями.

Нельзя сказать, чтобы с открытием дорог наша деревня тут же возродилась к жизни. Некоторые жители сразу же уехали, но большинство осталось. К нам приезжали и родственники погибших, чтобы получить оставленное им наследство, но многие все же не осмелились это сделать из страха, что чума все еще скрывается среди нас.

Одним из первых вернулся мистер Холброук. Я надеялась, что его приезд хоть как-то развеет тоску мистера Момпелльона. Но пастор даже не захотел его видеть. День за днем он так и сидел в своем кресле. Недели скорби превращались в месяцы.

Я всячески пыталась пробудить его к жизни. Я сообщала ему приятные новости: о помолвке моей соседки, вдовы Мэри Хэдфилд, с кузнецом из Стоуни-Миддлтон, о дружбе между веселой квакершей Мерри Уикфорд с унылой Джейн Мартин. Но его это совсем не интересовало.

Я говорила ему, что люди ждут от него совета, что они хотят услышать его проповедь. По правде говоря, такие просьбы были очень редки. Вначале я думала, что это вполне естественно — люди понимают, как ему тяжело, и не хотят обременять его своими заботами. Но потом я поняла, что многие в нашей деревне его просто осуждают за то, что он подверг нас таким страданиям. Некоторые даже говорили, что из-за него потеряли своих близких. Мне было очень больно слышать такие речи, и я еще больше старалась его утешить.

Так мы и жили, пока наконец до меня не дошло, что, связав себя обещанием, данным Элинор, я дождусь лишь того, что он угаснет в одиночестве в своей комнате, и я буду этому единственной свидетельницей.

Наступило время сбора яблок, и в поместье вернулись Бредфорды. Я уже рассказывала, как встретилась с Элизабет Бредфорд и как ее требование, чтобы мистер Момпелльон навестил ее больную мать, возмутило его и вновь напомнило ему о том, как предательски они сбежали из деревни. Я также рассказала и о том, как я безуспешно пыталась его успокоить и как он бросил на пол Библию.

Могу сказать еще, что мне захотелось в тот миг бежать из его дома и никогда не возвращаться. У меня на руке долго еще оставался след от его пальцев. Я вышла тогда из кухни и отправилась на конюшню.

Прежде чем выпустить из рук Библию, он процедил сквозь зубы слова этого прекрасного псалма:

Его жену зарезали у него на глазах. А мои оливковые ветви поломали. Почему? Неужели он пришел к мнению, что все наши жертвы напрасны?

Мне надо было обо всем поразмыслить, и я отправилась на конюшню. Открыла ворота стойла Антероса и зашла внутрь. Жеребец заржал, а потом успокоился и стоял, поглядывая на меня своим большим коричневым глазом. Я медленно опустилась на солому.

— Ну что, Антерос, твой хозяин, кажется, совсем запутался, — сказала я. — Боюсь, рассудок его помутился.

Да, так оно и есть, думала я. Он сошел с ума. Иначе его поведение объяснить нельзя.

— Бесполезно дожидаться его, дружок, — сказала я. — Мы с тобой должны признать, что он полностью ушел в свой мрачный мир.

Я сидела и вдыхала сладковатый запах лошадиного пота и сена. Антерос опустил свою огромную голову мне на плечо, я погладила его по длинной шее.

— А с нами все в порядке, мы живы, — продолжала я, — так что постараемся взять от жизни все, что можно.

Он не отпрянул в сторону, а, наоборот, уткнулся носом в мою руку, как будто требовал, чтобы я продолжала его гладить. А потом задрал голову, как будто принюхиваясь к запаху, доносившемуся с улицы.

— Ну что ж, пойдем! — прошептала я. — Пойдем на волю и будем жить. Выбора у нас нет.